– Да! Мы опасность чуем, но никому сказать не можем! Так будем хоть себя берегчи!
Утренний свет уже глядел в окошки, когда Филарет Никитич, оставшийся ночевать у своего друга, отправился на постель и, размышляя о слышанном, впервые не пожалел, что не получил великого сана патриарха всея Руси. «Стоит ли в такой шаткости на самых верх вылезать?..»
Боярская Дума была преобразована в Сенат и несколько изменила свой внешний вид: в просторной зале за длинным столом (а не по лавкам вдоль стен, как прежде) чинно сидели в креслах, «брады уставя», человек сорок князей в лёгких кафтанах, без меховых шуб и шапок, – кое-кто даже в польских кунтушах. Ближние к государю бояре являлись с бритыми подбородками, косыми проборами на головах, с запахом заграничных духов (как Пушкин) и выглядели иностранными послами.
Царь восседал на некотором возвышении, за отдельным столиком, и руководил собранием, получая бумаги от секретарей, докладывавших очередные дела, оглашавших документы. Три казацких атамана в красных жупанах находились в палате и с напряжённым вниманьем вслушивались в речи, иногда перешёптываясь между собою.
«Большая грамота», уже рассмотренная царём в кругу ближайших советчиков, теперь по его воле была прочитана в Сенате для выслушивания «благой при от лутших бояр». Мнения их разделились. Одни одобряли льготы, даруемые холопам, но видно было, что делали это неискренно, только чтобы угодить царю. Другие же откровенно порицали, заявляя, что боярство и без того разорено голодом, пожарами и казёнными поборами. Не смогут помещики государевых повинностей нести, а потому молят за «ущерб несносный» вознаградить их деньгами и освободить от военной явки, ибо иначе невмоготу будет подняться с доспехами. Когда все желающие высказались, хотел взять слово в защиту грамоты боярин Пушкин, но Димитрий, угадав его намерение, заговорил сам и, горячо доказывая необходимость нового закона, между прочим сказал:
– Ужли не видите, сколь выгодна боярам грамота сия? Чего боитесь? Старые кабалы простить не хотите? Они давно уже потеряны, и их всё равно не вернёшь! Вам потребны мужицкие руки на пашнях – так договориться с людишками будет нетрудно, ведь земли-то у мужика нету – куда ж он, окромя вас, пойдёт? Судя по-божески, надлежало бы отрезать им от угодий ваших целую толику, да не хотим мы боярство наше обижать и указуем родовых вотчин не трогать. Токмо в степях, за градом Курском и далее, взять воеводские и прочие земли и людям тамошним выдать – казакам донским и северским, жильцам бесспорным.
Он тут же подписал эту грамоту и передал секретарям. Далее был рассмотрен указ об обложении монастырей: нуждаясь в деньгах, царь предлагал взыскать со всех обителей, мужских и женских, пятьсот тысяч рублей (сумма по тому времени огромная) и обратить эти деньги на помощь неимущим в их первом обзаведенье на новых местах. Это делалось по просьбе или, лучше сказать, под прямым давлением казацких атаманов, совещавшихся с царём накануне, но обстоятельство это в бумагах не указывалось и было не всем известно – Димитрий внёс указ в Сенат от своего имени. Бояре выслушали его молча, без перечи, а некоторые с ехидной улыбкою, обращенной к патриарху, ничем не поддержавшему их в предыдущем споре. Смущенный этим отношением, владыка Игнатий растерянно заговорил об оскудении людских даяний и жалобно просил убавить сумму до пятидесяти тысяч: «Больше бо не мочны дать иноки Господни – последнюю копейку принесут». К нему присоединился настоятель Чудова монастыря Пафнутий, указавший на обнищание обителей от голода и пожаров. Царь согласился освободить от взыскания все действительно бедные монастыри и убавить сбор с обителей среднего достатка, сократив таким образом общую сумму налога до четырёхсот тысяч рублей; с богатых же – вроде Соловков или Троицкой лавры – приказал взять полностью, причём с одной последней приходилось тридцать тысяч[9]. Патриарх охал, вертелся на своём высоком седалище, Пафнутий изменился в лице и шептал молитву; Пушкин же и атаманы остались весьма довольны – они не рассчитывав более как на триста тысяч, а пятьсот Гаврила Иваныч прописал в грамоте
Потом царь внёс ещё одно постановление – о разрешении, по просьбе польских гостей, свободной торговли через западную границу и беспрепятственного проезда на Русь и обратно кому угодно. Бояре возражали, ссылаясь на могущие быть от сего убытки для русских купцов; против них выступил Филарет Романов, указав, что весь или почти весь торг ныне идет не через Польшу, а через Архангельск и Белое море, что купцы поморских городов, а также Вологды и Устюга разбогатели неслыханно и от разрешенья польской торговли не пострадают.
– Мы тож так мыслим, – сказал Димитрий. – Треба налаживать всеми средствами торговлю через Смоленск и Минск, утерянную за последнюю войну. Грамоту сию утверждаем[10].
Не закончив всех дел на утреннем заседании, царь не пожелал переносить их на следующий день и назначил вторичное собрание Сената на послеобеденное время, обычно проводимое боярами в постели.
