Пушкин и Романов, проводивши царя после описанного сенатского заседания до его покоев и пожелав доброй ночи, вышли подышать чистым воздухом на небольшую галерейку во втором этаже дворца. Тихим августовским вечером они любовались чудесным видом, открывающимся на несколько вёрст с высокой горы кремля. Отсюда в широкой картине уже не различалось подробностей Замоскворечья; ни домов в отдельности, ни улиц нельзя было разобрать – лишь новая церковка белела свежим тёсом на общем сером фоне посёлка.
В туманных сумерках ещё краснели золотыми точками высокие кресты, освещенные уже закатившимся солнцем; кое-где светились огоньки, чуть слышно доносились звуки: собачий лай, мычанье. Темная река гладко несла мимо кремля свои воды, и меркнущий небесный свод, уже слившийся в сумраке с далёким горизонтом, успокоительно покрывал жилища готовящихся к ночлегу людей, а маленькие розовые облачка обещали на завтра хорошую погоду Бояре некоторое время молча смотрели на всё это, отдыхая и освежаясь после душной палаты, потом Филарет сказал в раздумье:
– Москва не хочет мятежа – ей тишина всего дороже!
– Обманчива тишина сия, вот как эти сумерки – плохо видно. Но Димитрий правда спокою хочет. Пошли Господь, чтобы так и было!
– А не зря ли ты, Гаврила Иваныч, ропщешь на него? Вельми разумен царь и управлять умеет. Сейчас воочию в том убедился!
– Да, это не Фёдор Иванович, при коем Борис всей Русью вертел как хотел! Он неглуп, да беспечен. Подожди – скоро сам всё увидишь. А знаешь ли, о чём болтали князья, когда расходились?
– Ну?
– Вспомни, какое число ныне? Тринадцатое число, друже, чёртова дюжина. И бояре шептались, что все грамоты, яже царь ныне подписал, пребудуг без успеху, ибо день сей тяжелый и никакого почину творить нельзя.
– Да, злорадствуют и на нас с тобою косятся – то приметил, но не испужался нисколечко!
– Противно всё сие, як блевотина, и надоело до тошноты!
На галерею вышел Басманов.
– Вот вы где, други! Свежим духом вздохнуть вышли! Ищу вас по всем палатам.
– Что случилось?
– Ничего, Гаврила Иваныч, а пришла мне мысль – не повеселиться ли нам троим сей вечерок? Дела все уделаны, царь не позовёт: ныне после обеда гонца из Польши принимал – от невесты его письма пришли, и теперь он займётся ими до полуночи, велел не беспокоить. Идём ко мне!
– Тогда уж лучше ко мне, – сказал Пушкин. – Тот же гонец привёз мне вина лиссабонского да коробок музыкальный с колокольцами и струнами – по заводке удивительно играет, – подарок от князя Острожского. Песенников тож кликнем! Прошу покорно дорогих гостей!
– Что яз слышу! – воскликнул Филарет. – Да вы забыли, други, что спожинки ныне! Пост сугубый! Яз же, грешный, посля завтра, в Успеньев день, хиротонию приемлю – говеть надо!
– Эх, батюшка! Не те времена теперь, чтоб устав церковный до точности выполнять! Вон владыка Игнатий в канун патриаршества своего всю ночь пьянствовал, и другие его не лучше.
– Вот то и худо, что вы постов не блюдёте, да и государя к тому же смущаете!
– В сей вольности он менее других повинен, но грешит не таяся, оттого и чешут языки. Идём, отче! Из моего дому никто сору не вынесет, а Бог простит – успеешь замолить!
– Перед смертью покаешься!
– Ну, идём! Соблазнили! Пусть будет то на ваших душеньках! Погуторим о нынешнем дне – не всё яз понял в заседаньи. Да токмо скоморошьей музыки чтобы не было!
– Не будет, Филарет Никитич! Винцо же привезли изрядное – нельзя не отведать.
