– Стало быть, не Марфа, а ты сам встречу учинил? Так я и знала! Одначе за целый месяц так и не спросил, поверила ль я тогдашним речам твоим. Хоть записку бы прислал!
– Записку? А разве можно было писать тебе? Вот не думал!
– И сейчас о том не вопрошаешь!
– Царевна! Помнишь ли подарок свой? А кто, спрошу тебя, пришед с мечом, отдаст его врагу? Понял яз тогда, что не чтишь ты меня врагом своим и веришь мне. Да и святых тайн яз уже причащался. Ужель опять сумненья?
– Много ль знать дано сиротине-девушке!.. Пока твоей матушки на Москве не было, мне повседень жужжали в уши, что ты обманщик, да и теперь не все замолкли. Молю Господа, чтоб просветил меня! Разбираюсь же во всём сама, по совести своей, и не скудным разумом, а сердцем чую!.. Но может, я ошибаюсь!..
– Нет, нет, дорогая! Верь сердцу своему – оно без обмана!
– Своим обличьем, – продолжала она тихо и как бы мечтательно, – ты королевича Густава мне напомнил: речи горячие, очи вострые… И не шмыгают! Слыхала, что и саблею не худо владеешь… А всё же похож ты чем-то на девицу!.. И мыслится, что я старее тебя…
– Ты так думаешь? Отколь сие?
– Сама не знаю! Но не перечь! Размышляла о тебе на досуге – сколь пречудна судьба твоя! И сам ты не обычный, на твоём месте другой иначе бы с царевной поступил… А ты рыцарь! Да прост не в меру! Почто в ту пору Шуйских помиловал? Ведь это они ножик-то мне дали!
– Обманули они меня, опутали…
– Хитростью обошли? Вот и сужу: коль ты до царского места дошёл, а хитрости не набрался, стало быть, души своей не растерял.
– Суди меня как хочешь – вся душа пред тобою открыта!
– То чувствую! И кажешься ты мне вьюношей, мальчиком счастливым… И охота погладить тебя по головке, как царица при встрече погладила, – я тож видела!
– Видела? Ты ездила?
– Нашёлся верный друг – захватил меня с собою. Видела слёзы твои и сама всплакнула… И переменились мои мысли о тебе!..
Она сбоку, близко подошла к нему, сидящему в кресле, и провела рукой по его голове.
– Вот так она тебя погладила!
Внезапный удар меча не столь ошеломил бы Димитрия, как эта неожиданная ласка Ксении Борисовны. Дрожащая ручка её чуть задержалась на его волосах, а когда скользнула по лицу, он поймал её, покрывая поцелуями, загоревшись всем существом своим.
– Ненаглядная!.. Одна, одна ты!.. Никого больше!..
Взглянул в её пылающее лицо, привлёк к себе. Она обхватила его голову руками и крепко поцеловала в губы… Но вдруг быстро отдернула руки, вырвалась и отошла, поправляя головной платок: в отворяющуюся дверь, не спеша и предупредительно покашливая, входила Марфа.
– Прощай! – проговорила царевна тихо, нервно, – Здрав буди! – И окончательно овладев собою, сказала матери: – Спасибо, царица, за приём, за ласку! Прикажи отвезти меня. – Затем опять к сыну: – Да! Совсем было из ума вон, что хотела сказать-то тебе! – И к удивленью их обоих, заговорила на ломаном польском языке: – Не сердись на мать за меня, не упрекай её!
– Будь по-твоему, – ответил он также по-польски.
– Да совету моего не забудь!
– Хочу повенчаться с тобою!
– О том и не мечтай! Но женись на православной – добра тебе желаю! Прощай! – И скрылась за дверкой.
Марфа, обиженно хлопавшая глазами при этом разговоре, не вытерпела:
– О чём она тут болтала по-латыни?
– Добра здравия тебе пожелать велела, – ответил царь с усмешкою и прибавил строго: – Боже сохрани, матушка, обидеть чем-нибудь царевну!
Царица плохо поняла, что именно здесь случилось, но сразу же почувствовала, что с Ксенией больше шутить нельзя: влияние её на Димитрия было несомненно. Однако ничего не сказала. А он дождался у окошка, когда проехала со двора закрытая колымага, и ушёл, сухо попрощавшись с матерью.
Во время своего похода на Москву Димитрий часто думал о Марианне, писал ей письма, искренно собираясь немедленно по прибытии в столицу послать к ней брачных послов, и даже предлагал двум польским панам сопровождать это торжественное посольство в качестве его, Димитрия, друзей, теперь же как будто забыл об этом. В первые дни по приезде он затруднился в выборе послов, потом, после ночного свидания с Ксенией, решил чего-то подождать, а ныне, когда Григорий, докладывая о письме к Марианне, напомнил о посольстве, ответил небрежно: «Успеется!» – и заговорил о другом. Осматривая вместе с Пушкиным наполовину уже законченную постройку своего нового дворца, он удивил строителя, приказав все помещения сделать не на польский, а на русский образец и только окна да двери устроить больше обыкновенных.
– И в царицыных покоях также, государь? – спросил тот.
– Да, во всём доме.
– Не понравятся ей наши печи с лежанками, – сказал Пушкин.
– Всё равно, – ответил царь и прибавил загадочно: – А может быть, и довольна будет.
– Не водится у них того, – настаивал Гаврила Иванович. – Не пришлось бы после переделывать.
– Сего не случится! И треба наши иконы православные во всех горницах поставить.
