Царь почти ежедневно посещал свою мать в Вознесенском монастыре, выказывал ей всякие признаки сыновнего почтения, сидел в её келье с одним-двумя князьями или с её братьями – Нагими, ел заливные орехи, слушал тихое бормотанье о том, каких святых чтил его батюшка, какие кушанья он любил, вина, ягоды. Много раз уже видел он здесь отцовские рукавицы, заветную его ладанку, носимую на груди от дурного глаза, и слышал, что отец не надевал синих кафтанов, не плевал на правую сторону, не ставил кровать изголовьем к двери. Сдерживая зевоту, Димитрий высиживал у монахини свои полчаса, и если не сообщалось занимательных кремлёвских сплетен, то, получив родительское благословение, уходил, сопровождаемый поклонами многочисленных черничек. Но однажды, оставшись с Марфой наедине, он сказал ей, что хотел бы повидать царевну Годунову, и попросил устроить ему свиданье с ней в этих самых покоях – пусть матушка позовёт её в гости и никого больше в тот час не приглашает. Царица поняла просьбу в самом грубом смысле, заулыбалась весело и злорадно и обещала всё сделать.
В назначенный день, после вечерни, когда он сидел у неё в большой горнице, Марфа, задернув занавески, вывела из соседней комнаты Ксению Борисовну. Одного мгновенного взора царевны было достаточно, чтобы приковать Димитрия к месту в молчаливом восторге. Она остановилась в двери, смотря ему через плечо, и вдруг, залившись краской, потупилась, прислонилась к косяку, роняя слезу на тёмно-красный бархатный сарафан.
– Почто плачешь? – спросил он тихо и тоже в большом смущенье. – Здравствуй!
Ксения не отвечала и робко оглянулась на дверь, как бы собираясь за нею скрыться.
– Яз ждал тебя! Садись с нами, побеседуем!
Но когда он повернулся, чтобы подвинуть ей кресло, Марфы в комнате уже не было, – и понял причину её смущения и обиды.
– Позвать её? – Он открыл дверь в горницу, куда, по его мнению, ушла мать, но и там её не было. – Не знаю, куда делась! – сказал он, не то досадуя, не то радуясь. – Садися, скоро и сама вернётся.
– Звала она к себе, – почти шёпотом заговорила царевна. – И вот!., пришли гости без хозяев!..
– Прости её, Ксения Борисовна! Не большого ума моя матушка, но сердцем незлобива и тебя любит.
Она промолчала, видимо не соглашаясь с похвалою Марфиному сердцу. Ему стало неловко, и, не зная, что сказать дальше, он с силою ещё раз придвинул кресло.
– Да садись же, коханая, не обижай меня!
– Ну, бог с ней! Верю, что не по уговору с тобою вон вышла.
Она села, грустная и нерешительная, вертела в руках платочек, смотрела на ковёр, на свои маленькие изящные сапожки, как бы выжидая и прислушиваясь к его молчанию. И вдруг, взглянув на него легко и быстро, с девичьей усмешечкой, сказала просто:
– А кажись, беседовать-то и не о чем!
Он почувствовал, что краснеет, не находя ни одного слова, приличного случаю. Бывший монах, а потом запорожский казак, хороший актёр, перенявший у графов уменье держаться в обществе, он не научился у них ухаживать за женщинами и совершенно не знал, как надо ответить на насмешку. Но это всего лишь на полминуты! Тотчас же взял себя в руки и произнёс искренно:
– Хотел бы весь день с тобой говорить, да слов нету! Не знаю… Не погневисьуж!.. Может, орешков покушаешь?..
Она улыбнулась.
– Нет, постой!.. Душа моя с тобою!.. Понимаешь? Многажды думал о тебе и в мыслях говорил с тобою!..
– Приворожила, что ли?
– Сему не верю, – ответил он серьёзно. – Ворожба твоя в красе лица, в неизбывной прелести очей твоих небесных!
– Зазорно слушать девушке таки речи…
– Говорю, что мыслю, от души!
– И не стыдно ли тебе? Ведь у тебя, говорят, невеста есть!
– Стыдиться надо лжи, а яз тебе ни в чём ни разу не солгал. Невеста есть, то правда, да что же из того?
– Ты и ей то же баял?
– Баял или нет – не в этом дело. Чувства мои к тебе никакая невеста унять не может! Яз сам от них… как бы это сказать? – другой становлюсь, и всё делается другим, когда с тобою… И горница светлее, и вещи лучше! И вижу радость!..
– И часто ты вспоминал меня? Ежедень?
– Нет, тако не было, но когда вспоминал, то крепко думал, и каждый раз мне казалось, что ближе подхожу к тебе.
– Ближе не можно нам!
– Не хочешь?
– Не в супруги же меня возьмёшь!
– А почему бы и нет? Яз с невестою ничем не связан. Прищурившись, она посмотрела на него остро-внимательно, как тогда, на первом свиданье, и, подумавши, сказала:
– Ты, видно, сам не разумеешь речей своих – твои бояре не позволят на мне жениться!
– Мы царствуем и боярам указуем. А не они нам! – ответил он гордо.
– Не кичись! Мой батюшка да, слыхала, и твой тоже покрепче тебя были, а и они бояр слухали, – не обойдёшься без них и ты. Хочешь ли, совет тебе дам сердечный?
– Рад буду!
– Не женись на польской девице – не полюбят у нас царицу латынской веры, не простят тебе!
– Ты русская, и коль согласна, так завтра же объявляю о том всему миру.
– Да, вижу, что вправду приглянулась!.. Ты для сего сказу и пришёл сюда?
– Шибко повидать тебя захотел!
