Последнее приказание уже явно говорило о большой перемене: или Марианна переходит в православие, что совершенно невероятно, или же она более не царская невеста. Весьма всем этим озадаченный, боярин Пушкин, узнав к тому же от Отрепьева о задержке брачного посольства, заключил, что царь, видимо, готовит дворец для русской супруги и что это, конечно, не обошлось без наущения старой царицы. Может быть, прокислая старуха уже сватает ему кого-нибудь – говорят, кто-то к ней в закрытой колымаге приезжал во время царёва посещенья! По проискам Нагих, пожалуй, состряпают дело втихомолку – недаром братья в последние дни ухмыляются ему! Не остаться бы в дураках! Нужно немедленно всё разузнать и принять меры! Но он не настолько был знаком с царицей, чтобы пойти к ней и лично поразведать что можно, а потому счёл нужным посвятить в своё открытие Филарета – теперь уже митрополита Ростовского – и просить его потолковать с царицей. Тот, обеспокоившись сообщением, тотчас же приступил к действиям – ему, на правах старого друга семьи Нагих и мученика от годуновской руки, это было нетрудно, тем более что на пиршестве, при его посвящении, царица рассыпалась перед ним в любезностях. Романов навестил её, сумел добиться откровенности, узнал о свиданье Димитрия с Ксенией в её, Марфиной, келье и о большом благоволении царя к девице Годуновой.
– В наложницы взять хочет, – высказал он Гавриле Иванычу догадку, – пущай себе!
Пушкин не ответил, но, не согласившись со столь простым выводом Филарета, решил продолжать разведку дальше и отправился к самой царевне в её монастырь, Отстояв там обедню и приложившись ко всем иконам, поговорив с игуменьей о нуждах обители, он зашёл к Годуновой справиться о здоровье и благополучии. Одетая черничкой, Ксения приняла боярина холодно, была неразговорчива, едва пригласила сесть, но его изысканная польская учтивость, в связи с соблюденьем русского придворного чина, уже забываемого ею, видимо, смягчила суровость гордой затворницы. И когда он, посреди осторожных комплиментов, вдруг спросил: «А не желает ли пресветлая царевна выйти замуж?» – она не прогнала его за наглость, не оборвала, а сказала просто:
– Собираюсь постричься. А какая тебе забота?
Он ответил, что вполне понимает горестные её чувства, преклоняется перед подвигом духовным, но жалеет красоту её пречудесную, могущую осчастливить любого государя в Европе, намекнув таким образом, что женихом её мог бы стать и Димитрий.
– Тебе государь говорил что-нибудь? – спросила она.
– Яз – ближний его боярин, и мы ежедень о многом речь ведём: не таит он от меня замыслов своих державных.
– Так ты от его царского имени говоришь со мной?
– Нет, царевна, от себя глаголю – прости за смелость! Не взыщи на слове неуменном – от души говорю и добра тебе желаю, как равно и государю моему. Что ты скажешь, коли буду сватать тебя за него?
– Сказала уже тебе, что в монашки хочу Да и непонятно – како ты возможным такой брак почитаешь? Ни один боярин того не одобрит, и царица Марфа благословенья не даст.
Но не сказала царевна о том, что первее всего жениха спросить надо бы – желает ли он сего? Понял отсюда боярин, что мнение царя уже известно ей и что не иначе как хочет он сего брака, но для полной уверенности рискнул ещё спросить:
– Кто может запретить царю жениться на девице, которая полюбилась?
Она промолчала, как будто не слышала, но по руке, нервно перебирающей чётки, и опущенным глазам он видел, что попал в цель. Осмотрительно поведя далее беседу, расхваливая Димитрия и внезапно, как бы случайно, обмолвившись похвалою его польской невесте, он приметил все перемены на прекрасном её лице и более не сомневался, что царь ей понравился и она согласилась бы на брак, да боится его матери и князей. Оставил её в хорошем о себе мнении, испросив позволенья прислать новых книг и письменных принадлежностей.
Всё для него было ясно и складывалось само собою почти так, как он хотел: польская невеста получала отставку, царица бралась русская и притом не принадлежащая ни к одной боярской семье, могущей выдвинуться на первое место этим браком. Конечно, неприлично царю жениться на дочери своего изменника и убийцы, но ежели он сам того желает, то можно и не возражать.
Всяких неудобств тут немало, но всё же это неизмеримо лучше, чем свадьба с иноверной панной.
Однако, когда он вздумал поделиться с Романовым своими соображениями, то встретил неожиданный и решительной отпор.
– Что царь свою полячку забывать стал, то вельми добре, – сказал митрополит. – Но жениться на годуновской девке – мыслимое ли дело?! Дивлюся рассужденью твоему! Уж не повредился ли ты?.. Хорошо, что она тож смышлёная и не идёт на соблазн!
– Не яз то выдумал, а сам он того желает.
– Мало ли чего желает юность неразумная! А мы при чём окажемся?.. Надо спешно искать невесту из наших и не давать сего в руки Нагим. Вот наше дело! А не игрушками заниматься! У князя Вяземского, говорят, дочь – красавица. Ты не слышал?
– Знаю. И у других найдётся. Но упрям он и силён в чувствах – удастся ли уговорить?
