– Мы должны сделать всё, всё, что токмо измыслить сможем, дабы прихоть сию из него вышибить! – ответил монах возбуждённо. – Даж на убийство сей царевны скорее согласье дам, чем на таку свадьбу! Коли никого из русских не возьмёт, то лучше пусть на польке женится, чем на Оксюшке.
– Не горячись, Филарет Никитич, – выслушай, в чём дело, Ежели удастся женить его на боярской дочке, да ещё из верной нам семьи, то и говорить боле нечего: благодарственный молебен Господу отслужим, и кончено – наша взяла! Но коли сего не будет и приедет Марианна, то вижу беду немалую. Не поминаю уж о ксендзах латынских и о притязаньях короля польского, скажу одну малость, кою ты не чуешь: с ней приедут семь ал и восемь сотен шляхтичей, а нам уж и те, что ныне здесь пьянствуют, поперёк горла встали! Держать же большую оружную силу чужого короля в своей столице мы не можем!
– Да, будет худо. Но не у Борисова же отродья искать спасенья от сей беды!
– Сама Оксинья нам не опасна, родня же её, почитай, вся перебита, остатные людишки небольшие – будут смирно сидеть, подачек наших ждать.
– Не согласится и царица-инока.
– На Марфу цыкнуть – и уймётся, особливо ежли сам Дмитрёй того захочет. Возраженья твои легковесны, друже!
– Царь меня благодетелем своим называет и обоих нас любит – как же мы не убережём его младости от такого позору!
– Мы объясним ему всё начистоту, скрывать не будем, да он всё равно при своём останется – любовь все доводы покрывает!
– Но ведь её отца – царя Бориса – во всех Церквах наших проклинают! Анафему поют! – крикнул в сердцах Филарет. – Забыл ты это!
– Проклятье снять можно и всё уладить! А скажи уж прямо, владыко, что такая честь годуновскому роду тебе невмоготу, – сказал Пушкин, тоже раздражаясь.
– А тебе ужли по нраву?! – горячо возразил Романов. – Забыл про всё! Плевки, издёвки царя Бориса! Жаждешь вновь поклоны бить его племени?.. Куда от насмешек уйдёшь? Куры и те смеяться будут! – Он, волнуясь, заходил по горнице, развода руками, двигая стулья. – Да и она сама не из таких, чтобы в терему за пяльцами время коротала. Тож себя покажет!
– Яз о великом деле нашем пекуся, о Руси мыслю, а не обидами считаюсь, значительно ответил боярин.
Бог тебе в помочь, дорогой мой! Твори как знаешь – тебе сверху виднее, но прямо скажу ти: коль с Годуновыми свяжешься – меня в сторонниках своих не чти! – произнёс Филарет весьма твёрдо и решительно. – И не потому сие, что обиды покойника помню, что крови трёх братьев моих не забыл, а не хочу давать пищу для злоречья, не могу стерпеть его!.. И многие такожде мыслить будут! Браком этим ты столь врагов приумножишь и себе и царю, что создашь даже шаткость опасную. Чаю, и сам то понимаешь!
– Ничего этого не боюся яз – ни врагов умноженья (и ныне их немало!), ни фамилии годуновской: все сии неудобства во много крат лучше польской царицы и её шляхты! Но – тож прямо тебе отвечу – страшуся потерять тебя! Говорил уж тебе раз, сколь тяжко одному здесь управляться, а ныне добавлю, что коли вновь один останусь да ещё буду супротив себя, в постоянной перече, зрить царёва друга и благодетеля, то всуе трудиться стану. И лучше мне тогда на вотчину отъехать! Воевать с тобою не мочен и ссоры не хочу. Будь по-твоему – боле не прекословлю!
– Добре, Гаврила Иваныч! Так, стало быть, решено? Не стоишь за Оксинью?
– Нет, друже!
– Ох! – воскликнул Филарет. – Гора с плеч! Напужал ты меня! Пуще всего боюся разладу промеж нами! А за невестами дело не станет, возьмём ту, какая нам угодна будет. Пусть он пока с девками балуется – тем вернее свою полячку позабудет. Нам же, не теряя времени, искать боярышню.
– Хлопотное дело! И никогда яз свахою не был.
– Приходится, батюшка, – ничего не поделаешь. Приходи ныне же вечером, и всё обсудим. У Трубецкого племянница есть. – на примете держу.
– У Павлухи? Не можно – отходить стал от нас, с Голицыными связался.
– Бот не ждал! А про Мстиславского внучку что скажешь?
– Позавчера на обеде у Бельского он, вина хвативши, так тебя честил за некий старый долг, словно ты уж и не царский любимец!
– Ах бродяга! Погоди ж ты! Сочтёмся! Так приедешь, Гаврила Иваныч?
– Ладно! После вечерни, попозже.
Так бесповоротно решили ближайшие советники царя Димитрия, что «годуновское отродье» не должно вылезать из своих щелей. Царским браком они хотели усилить положение своей группы, найдя царицу в какой-либо преданной им – Романову и Пушкину – семье. Но Гаврила Иваныч, зная Димитрия, почти не верил в успешность этого дела – сыскать девицу, подобную Ксении; уговорить же царя жениться на той, которую они выберут, смешно и думать! Он не сомневался, что если брак с Годуновой не состоится, то царь вернётся к Марианне. И тогда ему, Пушкину, останется лишь позаботиться об отсрочке этой свадьбы, дабы хоть зиму прожить без польской оравы.
