Начальник тюрьмы, человек вроде бы дальновидный, поначалу проведывал царственного отпрыска, передавал конфеты, пряники, по праздникам в камеру несли небогатые, но всё же угощения, которые и не снились тюремным стенам. Но время шло, бдительность притуплялась: один раз подполковник забыл отправить передачку, в другой позабыл, и новогодний обед сыну вождя народов не подали, да и вообще, не очень-то интересовались судьбой бывшего бравого генерала. Правда, когда болел, а за семь лет это случилось трижды, тогда, безусловно, лечили на совесть, тюремные доктора регулярно измеряли температуру, давали необходимые лекарства, и питание во время болезни усиливали. Но теперь, когда Василия Иосифовича потребовал Кремль, начальник тюрьмы, его необъятный по размерам зам и строгий старший офицер, в обязанности которого входило как раз присматривать за «Васильевым», чувствовали себя отвратительно. Генерал-майор КГБ, внезапно прибывший во Владимир, велел отписать в Москву обстоятельную бумагу о пребывании товарища Сталина в учреждении, а что писать — ума не приложить! — сидел Сталин, да и сидел.
Василию Иосифовичу подобрали одежду — новенькую офицерскую форму, только без знаков отличия, выдали сапожки с баковой внутренностью при меховых стельках. Стригли и брили именитого зека лучшие тюремные парикмахеры. Генерал, прибывший из Москвы, сопроводил его в баню и лично парил вениками, а после поселил не куда-нибудь, а во вторую квартиру. Это трехкомнатное помещение с просторной спальней, столовой и кабинетом использовалось под жилье исключительно проверяющих, наведывающихся в тюрьму с инспекционными миссиями, приносящими, как правило, всяческие неприятности для руководства режимного учреждения. Московского генерала поместили именно туда, но он велел заселить в эту парадную квартиру Василия Иосифовича, сам же перебрался в комнаты поскромнее.
Начальник тюрьмы спешил показать себя с хорошей стороны, чтобы сын Сталина не держал зла, не сказал наверху неприятного слова, ведь сегодня слово его снова становилось решающим.
— Может, Василий Иосифович, вам чего-нибудь требуется, вы только скажите?
Но заключённый, теперь, очевидно, бывший заключенный, ничего не желал, попросил лишь газет и папирос.
Генерал из Москвы велел осмотреть Василия Иосифовича докторам, которых срочно вызвали из Владимира. Доктора констатировали, что состояние Сталина-младшего удовлетворительное, есть, безусловно, некоторые удручающие «моментики», но это, как говорится, не смертельно.
У тюремной администрации застыли три автомобиля. Один привёз врачей, это первая серая «Победа». Во второй бежевой «Победе» приехали три офицера КГБ, сопровождающие московского генерала, а на новенькой чёрной «Волге» прикатил сам генерал. На ней-то и предполагалось везти до вокзала Василия Иосифовича.
Тюрьма стояла на ушах — Сталина отпускают! По камерам шли восторженные разговоры, заключенные ликовали, считая, что освобождение сына Иосифа Виссарионовича — это в некотором роде и их победа!
Теперь Букин звонил Светлане Иосифовне регулярно, раз в день. В новогодний вечер они просидели до утра, Света много рассказывала об отце, о маме.
— Узнав об измене отца, мама устроила грандиозный скандал, ворвалась в его комнату, говорила, что он жалкий, низкий, что пусть теперь его ублажают падшие женщины! Отец, отпихнул её, наорал и ушёл на приём, в тот день по случаю годовщины Революции в Кремле собирали гостей. Полина Семёновна Жемчужина старалась маму успокоить, но так и не смогла, она сама торопилась на приём, с которого порывалась уйти, вернуться к подруге, но Молотов её не отпустил. Отец здорово выпил, два раза посылал за мамой адъютанта, требовал к себе, но мама не шла. В третий раз за ней прибежал Власик и сказал, что если она не придёт, отец выгонит её из дома! Мама тогда совершенно обезумела от обиды и униженья, достала пистолет — у неё был такой миниатюрный, подарок мужа сестры — и застрелилась. Слишком больно было пережить грубость и измену отца. Если бы папа был мягче, может, она бы и не стала стреляться, может, всё и обошлось, но папа у нас резкий, я на себе это испытала. Хотя не думаю, что если бы мама осталась жива, у них бы с папой жизнь наладилась. Папу донимали со всех сторон, а на близких, чаще всего на маму, он обычно срывался, мы с Васей были ещё маленькие. Потом, после её смерти, он стал срываться на окружении, а нас с Васей не трогал.
Букину о себе нечего было рассказывать. Кончил школу, потом военное училище, был отличником и спортсменом. По спецнабору попал в МГБ, там прошёл подготовку на личинка и был отобран для Главного управления охраны, где решили отправить его на Украину, прикреплённым к Хрущёву. Но выехать в Киев не успел, так как Никиту Сергеевича забрали в столицу. Так при Хрущёве и сидел. Ничего интересного. Ни семьи, ни друзей. Не очень завидная жизнь.
Они обнялись. Никита Сергеевич нежно прижимал к себе Василия и приговаривал:
