— Васенька, Васенька! — гладил, всхлипывал.
И Василий Иосифович прослезился, не мог сдержать рыданий. К горлу заключённого подступал комок раньше, когда он оказался на мощёном гранитом кремлёвском дворе, а после очутился в просторном коридоре сенатского корпуса, до боли знакомого, где в сопровождении услужливых провожатых вступил на красную ковровую дорожку, совсем родную и так приятную глазу! А когда бывший узник оказался у дверей отцовского кабинета, теперь занятого Хрущёвым, не смог сдержаться, вздрогнул и расплакался. Плакал Василий о том золотом времени, когда был всеми любим, обласкан, везде зван и желанен, когда в душе цвела весна, и каждый вздох, каждый звук радовали, возвышали, и солнце лучилось беспредельно горячо и ярко!
Напольные немецкие часы мелодично прозвонили час. Никита Сергеевич наконец разжал объятья, выпустил Василия, но всё ещё придерживал милого человека за руку:
— Дай-ка посмотрю на тебя! Нет, не изменился ни капельки! — проговорил Председатель Правительства. — Всё такой же!
— К сожалению, меняюсь! — вздохнул растроганный Василий, ведь за долгие тюремные годы не довелось ему испытать искренних и горячих объятий, никто не спешил к печальному узнику, брошенному за решётку из-за отца.
— Сколько тебе сейчас лет?
— В этом году будет сорок.
— Ещё совсем молодой! — запричитал Никита Сергеевич. — Ты садись, садись, Вася, рассказывай!
— Что ж рассказывать, тюрьма есть тюрьма. В тюрьмах жизнь под копирку, дни текут за днями, те же стены, те же лица, даже запахи те же, установленный распорядок нерушим, его и выполняешь изо дня в день. Обо всём на свете сто раз поговорил с соседями, и о каждом знаешь всё, и тебя каждый видит насквозь. В тюрьме сразу понятно, кто есть кто: кто жадный, кто добрый, кто гадкий, кто злой; мир неимоверно сужен, порой шевельнуться нельзя, не хватает места для шевеления, и не верится, что существует иная жизнь, — говорил Василий Иосифович. — Свобода представляется мечтой, только мечтой не сбывшейся!
— Тюремное время течёт по-особому, не так, как на свободе, — продолжал он. — Да и время в тюрьме другое, от времени там мало что зависит, там словно со стороны за собой наблюдаешь. Такая картина. Мне даже не верится, что с вами сижу и что семь долгих лет провёл в заключении, кажется, что семь лет — один миг, который пролетел за секунду! Вас, Никита Сергеевич увидел, и словно помолодел.
Расчувствовавшийся Хрущёв снова взял Васю за руку.
— Срок мой ещё не вышел, даже не верится, что поеду обратно в тюрьму! — С болью в голосе сказал заключённый.
— В тюрьму, Васенька, ты больше не вернешься! — Всхлипывая, пообещал Первый.
Сталин-младший вскинул голову:
— Правда?!
— Правда!
От сказанного бывший генерал снова всплакнул.
— Не грусти, милый дружочек, не грусти, всё поправим! — Никита Сергеевич смотрел ласково, по-отечески.
— А как же суд, приговор?
— Напишешь прошение о помиловании, Ворошилов его подпишет — и точка! Начнёшь новую жизнь.
— Как начну, как? — В сердцах воскликнул Василий. — Звание с меня сняли, ордена отобрали!
— Вернём, всё вернём! Ты пару месяцев передохни, а там подберём тебе хорошую работу, и снова заживёшь, жизнь наладится.
— Да где ж жить мне? Даже угла своего нет!
— Будет и угол, и дача будет! — Никита Сергеевич снял трубку и скомандовал: — Пусть Демичев зайдёт! — и продолжал:
— Первым делом я тебе путёвку в Сочи организую или в Кисловодск, куда захочешь. Ты, главное, в порядок себя приведи, условились?
— Условились.
В кабинете появился бывший хрущёвский помощник, а ныне Управляющий делами Совета Министров Пётр Нилович Демичев.
— Вот, Петя, принимай гостя! — указал на Василия Председатель Правительства. — Надо ему хорошую квартиру подобрать и дачу подыскать стоящую.
— Всё сделаем, Никита Сергеевич!
— Только без проволочек, как вы любите!
— Я Смиртюкову поручу, он дачи с квартирами наперечёт знает.
— Поручи, правильно! Пусть лично Васей займётся. Ты прямо сейчас ему скажи.
— Скажу.
— А где мы Василия сейчас разместим? Может, ты к сестре поедешь?
— К сестре? — нахмурился генерал.
— Да, к Светлане.
— Нет, к ней я не собираюсь, она всего раз во Владимир приехала, не хочу её видеть!
— Она же тебе самый родной человек!
— Не хочу!
— Ну, как хочешь! — Хрущёв снова развернулся к Демичеву. — Надо нам Васю хорошо устроить.
— Временно выделим ему номер в гостинице «Москва».
— Лучше в гостинице «Украина», там трехкомнатные есть, я как-то к Брежневу заходил, просто шикарный номер!
— Сделаем «Украину».
— Квартиру, когда подберёте, надо за казенный счёт обставить, это тоже Смиртюкову скажи, и машину из совминовского гаража закрепи с хорошими шоферами.
— Понятно.
— Ты, Вася, иди прошение о помилование пиши. Где Шелепин?
— В приёмной ждёт.
— Шелепин, Васенька, тебе текст надиктует и бумагу твою сразу к Ворошилову отвезёт. Ты сейчас ступай в приёмную, садись с Александр Николаевичем и пиши.
Василий поднялся:
— Иду.
— Нет, постой! — замахал руками Хрущёв. — Иди-ка сюда!
Василий подошёл. Никита Сергеевич порылся в столе, вынул конверт, достал оттуда пачку ассигнаций, отсчитал три тысячи рублей и протянул Василию Иосифовичу.
