— Сейчас не знаю, сержусь и не сержусь. Когда не думаю, что ты меня предал, укатил без меня в Америку, когда просто вспоминаю тебя — не сержусь, а когда думаю, как ты гадко поступил, — лютую!
— Я не нарочно! — он потянулся к любимой и коснулся руки, её тонких пальчиков. — Не сердись, ладно?
Лёля не отняла руки, и Сергей улыбнулся, ласково, беззащитно, совсем по-детски.
— Я ходил вокруг твоего дома кругами, много раз приезжал сюда и всё не решался зайти. Помнишь, как ты меня грозно отсюда отправила?
— Тогда я была очень зла. Ты будешь пить шиповник, а то он остынет?
— Попью, — муж потянулся к чашке. На его пиджаке поблескивала медаль лауреата Ленинской премии.
— Значит, ты решился ко мне прийти? — проговорила Лёля и чуть сжала его ладонь.
— Да! — Сергей потянулся через стол, пытаясь её поцеловать. — Я же твой!
Так, над столом, и случился этот поцелуй. Сергей сиял, он сразу же пересел к любимой и теперь горячо обнимал её.
— Останешься у меня? — спросила она.
— Да, останусь. Я сейчас! — он встал, подошёл к телефону, набрал номер.
— Мама, мамочка! — торопливо заговорил сын. — Вы меня сегодня не ждите, я у Лёли остаюсь, мы помирились! Вот! — повесив трубку, просиял окрылённый супруг. — Знаешь, я совершенно голодный!
— Могу сделать тебе яичницу и бутерброд с сыром.
— Буду!
Хозяйка засуетилась у плиты, худо-бедно, а живя одна, она чему-то училась, например, яичницу делала легко, могла сварить манную кашу и геркулесовую тоже и уже два раза жарила картошку. Ей самой нравилось, как у неё получается, и ведь вкусно получалось! Яичницу он так и не доел, они залегли в кровать и провалялись там до полуночи. В начале первого чета встала и оказалась снова на кухне, теперь уже собираясь поесть основательно. Лёля снова жарила яичницу и нарезала сыр. Действительно у неё была очень вкусная яичница! К чаю открыли банку абрикосового варенья.
— Слушай, Сержик! — обратилась к мужу Лёля. — Ты можешь не носить свою лауреатскую медаль, а то с ней ты похож на старичка?
Николай Александрович в Москву прибыл поездом. «Волга» из гаража ЦК отвезла его на Лосиный остров — слава богу, дачу за ним сохранили. Как смилостивился Никита Сергеевич, непонятно, не обошлось здесь, видно, без Нины Петровны. С женой Николай Александрович не жил, а Елена была лучшей подругой хрущёвской Нины. Сейчас Елена Михайловна занимала личную булганинскую дачу в Жуковке, и чтобы не создавать ей неудобств, решили дом на Лосином острове бывшему премьеру оставить, другого объяснения не находилось.
Помощник вынул из багажника чемоданы и вешалку, на которой висела маршальская форма. Булганин не считал себя разжалованным и не собирался менять маршальские погоны на генеральские.
— Неси в дом! — распорядился маршал.
На крыльце появилась миловидная женщина средних лет.
— Здравствуйте, Николай Александрович! С приездом! Наконец-то вы дома! — приветливо поздоровалась она и поспешила на встречу.
— Ой, Люся! — обрадовался Николай Александрович. — Ты тут откуда?
— Меня к вам прикомандировали.
— А как же Елена Михайловна?
— У нее Света с Наташей остались, а мне она велела к вам ехать и помогать. Вот я и тут.
— Не ожидал тебя встретить, не ожидал! — Булганин работницу приобнял. — Рад, рад!
Люся взялась помогать с вещами.
— Никуда больше не поедем? — спросил водитель.
— Нет, никуда, до завтра!
Машина завелась и уехала. Булганин поднялся на крыльцо и толкнул дверь. В доме было всё, как и прежде. Он снял пальто, прошёл в гостиную и сел в кресло напротив окна, а в окне белели снега!
— Дома! — прошептал опальный.
30 декабря появилось Распоряжение Председателя Правительства, по которому Николая Александровича освобождали от должности председателя Совета народного хозяйства Ставропольского края в связи с уходом на пенсию. Депутатом Верховного Совета он уже не был, но членам Центрального Комитета пока, видно до очередного партийного Съезда, оставался.
— Не стоит вам на Пленумы ходить, ни к чему это! — непрозрачно намекая на нежелательность появления отставника пред светлыми очами, предупредил Суслов. И хотя Михаил Андреевич не был сентиментален и, наверное, ни к кому не испытывал лирических чувств, разве что справедливое негодование к проштрафившимся, всё же он доброжелательно протянул разжалованному маршалу руку.
Сталинские конверты с доплатами Хрущёв отменил, но и на десять тысяч рублей, установленную Николаю Александровичу персональную пенсию, прожить можно было неплохо, но было обидно — маршалу Жукову в своё время установили двенадцать.
От белоснежного снега, который сверкал на солнце, с непривычки слепило глаза. Николай Александрович прикрыл плотную штору:
— Буду, как медведь в берлоге, на своем острове отсиживаться! — с чувством глубокой обиды проговорил он и позвал: — Люда, Людочка!
— Слушаю, Николай Александрович?
— У нас случайно водочки нет?
— Найдем. Может вам к водочке квашеной капустки из погреба достать?
— Достань!
— А помидорчиков солёных?
— И помидорчиков можно!
