— То ничего, ничего, ещё почувствуешь, ещё узнаешь! — молвила бабушка.
Час распивали чаи, бабушка Ксения спрашивала про внуков, про Раду.
— Я их теперь не вижу, — призналась испанка.
Потом заговорила о Серёже.
— А с Серёжей-то не живёте?
— Не живём.
Ксения Ивановна горько вздохнула.
— Не отмолила я вас, видать, своих грехов хватает, силы не те! А так хотела, чтобы вы вместе были, так хотела!
— Я тоже хотела. Мы несколько раз мирились, но он от меня уходит, уезжает с отцом, меня с собой не берёт. Нина Петровна смотрит косо, не разговаривает, Рада злится, я измучилась! И ребёночка нет! — выплеснула накопившуюся боль Лёля.
— Вот горе-то, горе! — запричитала Ксения Ивановна. — Но ничего, миленькая, ничего, будут, будут у тебя детишки, родятся! Как мне Серёжу своего жалко, и тебя жалко! Почему бегаете друг от друга?
Лёля не отвечала. Ксения Ивановна снова перекрестилась:
— Значит, Он так устраивает! Ему с неба видней! — изрекла бабушка.
— Пора мне, бабушка Ксения, боюсь на поезд опоздать, до Кашина автобус час идёт.
— Доедешь, не опоздаешь!
— Я рада, что вас повидала.
— А я уж как рада! Ты всегда приезжай, в любое время!
— Спасибо, обязательно приеду.
— Может, как-нибудь и Серёжку возьмёшь, — тихо проговорила старушка. — Может, Бог даст!
— Может, даст.
— Ну и вот, ну и вот! — Ксения Ивановна стала собирать гостье травки, от всяких болезней. — Без травок не отпущу! Я их подписываю, ты не запутаешься. Листок внутрь заложила, там сказано, как чаво принимать, — она бережно подала свёрток.
Объёмный мешок с травами получился, и ещё флакон с настоем травница приготовила, чтобы детишки появились Лёля положила всё это в сумку, сумка еле закрылась. Бабушка подошла к невестке и заглянула в глаза:
— Знаешь, родненькая, подарок я твой не приму, ты эту икону себе оставь.
— Я даже молиться не умею! — запротестовала Лёля.
— Научишься. Пусть у тебя будет. Поставь в спаленке, ладно?
— Ладно.
— Сейчас мы её завернём, укутаем, как было раньше, вот так, вот так! — хлопотала Ксения Ивановна.
— Я для вас старалась!
— Сергий Радонежский теплотой укроет, в невзгоды защитит! Бери!
— Не влезет она, Ксения Ивановна! Сумка полным-полна!
— А мы с тобой её переложим! — приговаривала бабуля, освобождая сумку и начиная перекладывать. — Гляди, всё умещается! Счастливой тебе дороги, родимая! Смотри, икону никуда не девай, грех большой будет! — наставляла старушка. — Условились?
— Условились!
— Я, миленькая, уже в таком возрасте, что плохого не пожелаю! Только хорошее, только… — бабуля откинулась на мягкие подушки, заморгала глазами, облизнула губы и задремала, тихонько посапывая.
В деревянном доме её, как обычно, пахло травами и солнцем. В соседней комнате слышались молитвы вечных бабушкиных православных постояльцев, которых в Тетьково не стало меньше. Лёля поцеловала спящую родственницу в макушку и тихонько ушла.
Заседание Президиума ЦК было посвящено Китаю. Министр иностранных дел доложил, что Председатель Мао выпустил манифест под названием «Да здравствует Ленинизм!», в котором говорилось, что мирный путь к социализму не приемлем, что врага надо уничтожать, где бы он ни находился! В манифесте Мао Цзэдун клеймил позором Броз Тито, но подразумевал, несомненно, Хрущёва, о чём нетрудно было догадаться.
— Китаец собирает под свои знамёна собственный лагерь, не скупясь даёт деньги и оружие восставшему против французов Алжиру, — докладывал Громыко. — На центральной площади Тяньаньмэнь, напротив Запретного города, где расположен императорский дворец, достраивается грандиозное здание, более 170 тысяч квадратных метров, для Всекитайского Собрания Народных Представителей с залом заседаний на 10 тысяч человек. мао Цзэдун распорядился расширить главную площадь до таких размеров, чтобы на ней мог вместиться миллион человек. Площадь в 11 гектаров увеличили в четыре раза, не жалея старинных построек и жилых домов.
— Соберёт там митинг и будет агитировать! — предположил Хрущёв. — А после сразу в бой поведёт!
— В Китае лютует голод! — заметил Микоян.
— Верно, Анастас Иванович, верно! — кивнул Громыко. Посол Червоненко сообщает, что городскому населению совсем нечего есть, на предприятиях народ умирает быстрее, чем в деревне. Вместо полноценных продуктов людям стали давать так называемые пищевые заменители, содержащие протеин, чаще всего икру из хлореллы, растения, хорошо растущего на человечьей моче. Основные продукты, хлеб, а тем более мясо, урезали до минимума. В сравнении с узниками фашистского Освенцима, где питание заключенных на день содержит от 1300 до 1700 калорий, домохозяйки Пекина получали всего 1200 калорий в сутки. Рабочие — от 1700 до 2000, при этом они должны работать по 11 часов. От голода люди сходят с ума. В городах и провинциях появился каннибализм.
— Но это не пугает товарища Мао Цзэдуна! — подал реплику Хрущёв.
