Каждый понедельник Роман Андреевич выходил из дома, садился на троллейбус «Б» и катил с Маяковки в сторону Арбата, на Смоленской площади совершал пересадку на другой маршрут, который шёл к Кремлю, сворачивая на Большой каменный мост. Троллейбусом и добирался до цели. Напротив кинотеатра «Ударник» двери с шипением открывались. Помогая палкой, старик выгружал тучное тело из общественного транспорта и, отдуваясь, шагал во двор серого дома, именуемого в народе «Дом Правительства» или «Дом на набережной».
Столовая лечебного питания имела три самостоятельных отделения: на улице Грановского, в соседнем здании со спецбольницей, — основное, там готовили обеды для руководства; во дворе дома на Серафимовича — он же «Дом на набережной», — жёны, дети и шофера получали продуктовые наборы, но обедами тут не кормили; а вот в Большом комсомольском переулке было самое непривлекательное отделение, там отоваривали так называемых старых большевиков, людей, совершенно не имеющих веса, но туда Резо не ходил. На Серафимовича он брал продукты с собой, но как раздражали очереди! И вообще, какой спецраспределитель с очередями? Но и в Столовой лечебного питания Романа Андреевича уважали, помнили, что был он ближайшим к Сталину человеком, и за время, пока находился при должности, ни с кем не поссорился, отпускали за это его всегда вне очереди.
Сегодня Роман Андреевич привёз домой копченую утку, десяток индюшачьих котлет, порцию печеночного паштета, пачку сливочного масла и два пирожных, «Прагу» и «Медовик», — сладкое он особо уважал, а готовили пирожные на Серафимовича превосходно! Для племянницы взял батон брауншвейгской колбаски, кило молочных сосисок и полкило швейцарского сыра. На всё ушло три дня и обед. Каждый талон в продовольственной книжечке делился на «обед» и «ужин», по стоимости «ужин» был больше, чем «обед». «Обед» и «ужин» составляли «день». Талонов, то есть «дней», в книжечке насчитывалось тридцать, а сама книжечка выдавалась ежемесячно. Праздничные талоны по стоимости были в два раза больше обычных, а отрывались талончики из книжечки очень удобно — как почтовые марки. Как ни странно, все эти тонкости выдумал Роман Андреевич, ведь сначала составлялись в Кремле громоздкие списки, где надо было учитывать, кому что отпустили, одних ответработников к столовой прикрепляли, других открепляли — слишком много путаницы получалось. И вот с тем же Смиртюковым они разработали эту верную систему с талончиками — и ведь как удобно! Неудобно было лишь тащить тяжесть в руках: продукты, уложенные в картонный коробок, плотно обернутый непрозрачной бумагой и перетянутый шпагатом, весили прилично. Оборачивание в бумагу тоже было придумкой грузина. Ведь почему надо коробок с провиантом основательно запаковать? Перво-наперво, чтобы продуктовый набор в голодное время не бросался в глаза: люди в городе недоедают, а тут коробками жратву прут! Это главное обстоятельство. А второе: чтобы бродячие псы, которых на улицах пруд пруди, запах съестного не учуяли и вдогонку не увязались, а то подскочат и зубами клад! — вырвут коробок и еду утащат.
Добравшись до дома, Роман Андреевич долго массировал заиндевевшие от верёвок пальцы, потом, загрузив продукты в холодильник, стал звонить племяннице, чтобы пришла забрать свою часть и дядю покормила. Перед пенсией снабженец успел-таки выбить двадцатилетней Нани квартирку на Песчаной.
— Отлежусь денёк-другой, а на выходные напрошусь к Вано, авось примет, не прогонит старика! — решил сталинский снабженец.
— Не плачь, не плачь, все получится! Ты молодая, сильная! — утешала Лёлю Ксения Ивановна. — И молись, молись!
— Я комсомолка!
— Всё равно молись! Боженька всё видит, всё слышит! — причитала бабушка.
Лёля размазала на глазах тушь.
— Что ж ты чумазая такая? Откуда грязь?
— Это тушь, бабушка Ксенья, я сейчас умоюсь.
— Сходи, родимая, умойся!
Лёля вернулась быстро и устроилась рядом с Ксенией Ивановной.
— Как же так со мной вышло? — она снова всхлипнула.
— Видать так надо, видать, там так решено! — бабушка указала на небо.
— За что?! — вымолвила несчастная.
— Не плачь, моя хорошая, не плачь! — продолжая гладить Лёлечку по головке, увещевала бабуля. — В рай, милая, вратами тесными вступают! Захочет Господь и покажет славу Свою, а не захочет… — она замолчала и развела руками.
— Почему ж, не захочет?
— А вот ведь! Давай песенку тебе спою, побаюкаю?
— Не надо мне песен! Мне так его жалко, Сашеньку!
— Которого Сашеньку?
— Моего мальчика, Сашеньку! Которого больше нет! — заскулила Лёля.
— Храни его Господь, младенца нерождённого! — перекрестилась Ксения Ивановна. — Ну, ну, милая, успокаивайся! — Ксения Ивановна прижала девчушку к себе.
— Серёжа какой-то холодный стал! — жаловалась Лёля.
— Ничего не холодный, он тоже расстроен.
— Пропадает всё время!
— Никуда твой Сергуня не денется.
— Его Нина Петровна плохо настраивает!
— Пустое, не настроит! — отмахнулась бабуля.
— Бросит он меня, уйдёт! — горевала жена.
— Не бросит!
