— За что она так? Что я плохого сделала?!
— Жаба! — фыркнула мама Никиты Сергеевича. — Никогда её не любила, и не за что любить! Околдовала сына!
— Она колдунья?
— Колдунья! — яростно закивала бабушка.
— И меня заколдует! — округлила глаза Лёля.
— Не заколдует. Ты ей не по зубам. Я за тебя молюсь непрестанно, и за Сергуню свечки ставлю. С тобой ей не совладать! — Ксения Ивановна мягко потрепала девушку за волосы.
Свечи перед образами тихонько потрескивали. Икон в уголке, где тлела лампадка, прибавилось, появились новые — и большие, и маленькие, и над кроватью, и над обеденным столом теперь святые лики светились.
— Кругом мои защитники, кругом! И тебе икону надо, чтоб оберегала. Я дам.
Ксения Ивановна сняла со стены Тихвинскую и протянула Лёле.
— Тихвинская такая заступница! Бери!
Лёля бережно приняла икону.
— Целуй! — строго велела бабушка.
Лёля поцеловала.
— Господи Боже, помилуй нас, грешных, спаси и защити! — с усердием крестилась Ксения Ивановна. — Молитвы-то знаешь?
— Нет.
— Ни одной?
— Ни одной не знаю.
— А Отче наш?
— И Отче наш не знаю.
— Не боись, научу тебя, научу! — пообещала верующая.
— Научите.
— А Нинка, просто гадина, змеюка подколодная! Ишь, выселить меня захотела! Не выселит! — мама Никиты Сергеевича сложила пальцы крестиком и объяснила, — чтоб не сглазила! Я тебе про неё одну историю поведаю, страшную историю!
— Про колдовство?
— Да нет! — отмахнулась старушка. — Другую.
Бабушка села удобнее.
— В самом начале войны, когда Лёнечка наш, старший братик твоего Серёженьки, на самолёте разбился, жену его, Любаню, арестовывать пришли.
— И что, арестовали?
— Ну а как же, арестовали, проклятые, раз пришли, и в тюрьму свезли. А Люба такая была видная, ладная, иначе б Лёнечка в неё не влюбился, он-то и сам был красавец, ещё какой! Вот, арестовали, значит. Я тогда всех спрашивала: за что её, почему? Но никто не знал, даже мой Никита. Увезли её на Бутырку, а деток малых, Ирочку и Толика, Никита домой привёз. Чёрный сынок мой ходил: Лёка погиб, жену его в казематы бросили, детки плачут. Детки, хоть маленькие были, в доме, конечно, быстро освоились мне на радость. И однажды, — бабушка сверкнула глазами, — Жаба говорит: «Толик-то не наш, он у Любы от первого мужа!» Мой Никита: «Так что?» Мы все к пареньку привыкли, — продолжала старушка. — Тихий, послушный, очень застенчивый, белобрысенький такой и худющий-худющий! — всплеснула руками Ксения Ивановна.
— И что ты думаешь? — продолжала она. — Добилась своего Нинка, через месяц свезла Толика в детский приют! Я протестовала — оставьте, пусть с нами живёт! А она — чужой! — визжит. А он, махонький, разве виноват, что ни папы, ни мамы нет? Ни в чём не виноват! Что, куска хлеба для деточки не нашлось, не прокормили б? Так нет, в детприёмник, как сироту сдала!
Лёля была поражена. Лобанов принял в семью испанскую девочку, Сталин оставшегося сиротой Артёма, сына покойного революционера Сергеева, усыновил, а Нина Петровна — маленького человечка выбросила!
— Дрянь! — прошептала Лёля.
— Уж точно, дрянь! Ты её не боись, пусть бесится! И слезки вытри, — помогала платочком бабуля.
Лёля улыбнулась.
— Вот и глазки смеются! — пропела Ксения Ивановна. — Помолимся, давай, во славу Господа! Повторяй за мной: Отче наш! Иже еси на небеси…
После Международного конкурса пианистов имени Петра Ильича Чайковского Екатерину Алексеевну всё чаще посещал министр культуры Михайлов. Он не имел прямой дороги к Хрущёву, но это и хорошо: с Фурцевой вопросы решались легче. Председатель Правительства взвалил на себя самые ёмкие задачи — обороноспособность государства, продовольственное обеспечение и сельское хозяйство, гражданское строительство. А сколько сил занимали международные вопросы — как с империалистами уживаться и одновременно строить социализм? Словом, был Никита Сергеевич умопомрачительно занят. Его заместитель Козлов брал на заметку ценные указания, следил за их неукоснительным исполнением, по партийной линии то же делал Брежнев. Всеми так называемыми вопросами второй очереди, а таких набиралось уйма — и здравоохранение, и торговля, легкая, пищевая промышленность, геология, добыча угля и нефти, химическое производство, строительство шоссейных дорог, управление железнодорожным и водным транспортом, ловля рыбы и всякое, всякое, всякое… — эту зияющую брешь прикрывал Анастас Иванович Микоян. До культуры и у него дело не доходило, а вот Екатерина Алексеевна культуру на произвол судьбы не бросала, да и вообще, с Фурцевой было приятно работать.
На сей раз министр культуры рассказывал о современных направлениях в изобразительном искусстве, но представлять на суд зрителя эту, с позволения сказать, шокирующую живопись, было рискованно. Как только язык поворачивался отнести откровенную мазню к искусству? Под конец доклада министр всё же выложил перед Секретарем ЦК репродукции работ Пабло Пикассо.
— Тут с ходу не поймешь, тут разбираться надо, — предупредил он.
