Лет семнадцать тому назад Были малые мы ребятишки. Мы любили свой хутор,Свой сад,Свой колодец,Свой ельник и шишки.Нас отец за ухватку, любя, Называл не детьми, а сынами. Он сажал нас напротив себя И о жизни беседовал с нами.— Ну, сыны?— Что, сыны?— Как, сыны? —И сидели мы, выпятив груди, — Я с одной стороны,Брат с другой стороны,Как большие, женатые люди.Но в сарае своем по ночам Мы вдвоем засыпали несмело. Одинокий кузнечик сверчал,И горячее сено шумело…Мы, бывало, корзинки грибов, От дождя побелевших, носили.Ели желуди с наших дубов —В детстве вкусные желуди были!..Лет семнадцать тому назад Мы друг друга любили и знали.Что ж ты, брат?Как ты, брат?Где ж ты, брат?На каком Беломорском канале?— Это Твардовский! Каждое слово выстрадано! А как звучит? Вот поэт! Или Николай Грибачёв. — Хрущёв закатил глаза и снова принялся декламировать:
Стена смоленского кремля стоит с семнадцатого века.Прибилась кое-где земля, кой-где ракитовая ветка глядит из башни… Сколько битв здесь проблистало в тучах дыма, а все-таки стена стоит — стара, седа и нерушимаА рядом с нею из золы, что поржавела и остыла, под комариный звон пилы, растут венцы, встают стропила, и скоро запахом жилья потянет весело и тонко, и сад, ветвями шевеля, придет укачивать ребенка.И, подрастая, мальчик тот не по учебникам поймет — по этим стенам, башням, зданьям, каким, сгоревшая дотла, нечеловеческим дерзаньем жизнь к свету поднята была!— Мощно? Мощно! А, Пастернак? Где смысл у Пастернака?
— Считается, что он новатор, — отозвался Микоян.
— Какое у него новаторство, если ничего не понять! Он по каким нотам играет, по нотам с изнанки? Коверкает слова, коверкает выражения, если бы я его выражениями стал говорить, меня б освистали! Где поэзия, где лирический звон? Где солнце в каждом аккорде? Хрень, а не стихи! Белиберда!
— Есть и хорошие, — возразил Анастас Иванович.
— Ну где, где?! — раздраженно выкрикнул Никита Сергеевич.
Теперь Микоян стал читать наизусть:
Отчаянные холода Задерживают таянье.Весна позднее, чем всегда,Но и за то нечаянней.С утра амурится петух,И нет прохода курице.Лицом поворотясь на юг,Сосна на солнце жмурится.Хотя и парит и печёт,Ещё недели целые Дороги сковывает лёд Корою почернелою.В лесу еловый мусор, хлам,И снегом всё завалено.Водою с солнцем пополам Затоплены проталины.И небо в тучах как в пуху Над грязной вешней жижицей Застряло в сучьях наверху И от жары не движется.— Обычные стихи, ничего особенного. Безыдейные, — заключил Хрущёв, как только Анастас Иванович прекратил чтение.
— Не так давно студенты литинститута, взявшись за руки, ходили по Москве и кричали: «Да здравствует Борис Леонидович Пастернак!» — отозвался Микоян.
— И к литинституту надо приглядеться, кого они там пригрели!
— С романом Пастернак однозначно переборщил, — высказался Анастас Иванович.
