— Что испытывали?
— Новое оружие.
— Знаете, что людей угробили?
— Район был закрыт, непонятно, как туда туристы попали.
— Так вы знали, что там были люди?
— После испытания узнали. У нас там животные сидели, их надо было забирать. Когда облёт на вертолете делали, обстановку снимали, на лагерь наткнулись, там все мёртвые. Я приказал не вмешиваться, и себя никак не проявлять, — выговорил маршал. — Есть пленка.
— Пленку подвезите! Почему о происшествии не доложили?
— В таких делах огласка не нужна, в горах каждый год туристы гибнут, а эксперимент особой секретности, доставка заряда шла ракетой Янгеля. Профессор Адо поставил эксперименту оценку удовлетворительно.
— Как, блядь, удовлетворительно, если людей поубивали, да ещё и комсомольцев?! — вскипел Брежнев. — Вы должные были убедиться, что в испытуемом районе никого нет!
— Есть рапорт, что там чисто. Рапорт тоже могу прислать, — недовольно отозвался маршал.
— Подсылайте, — устало выговорил Леонид Ильич. — Сколько ударов сделали?
— Два.
— Ясно. Постарайтесь, Митрофан Иванович, чтобы подобной преступной халатности впредь не повторялось!
— Сделаю всё, что в моих силах!
Брежнев тёр голову: «Если опять Нина Петровна станет интересоваться трагедией на Урале, надо предельно ясно говорить. Пусть Кириленко шаг за шагом историю опишет!».
Брежнев вторично соединился с секретарем обкома.
— Ты оказался прав, Андрюша, здесь дело государственной важности, военные виноваты, поэтому, как можешь, заминай, объясняй, оправдывайся, а материалы расследования надо закрыть и никому не давать.
— Принято, Леонид Ильич!
— Ребят, студентов, конечно жалко, ведь совсем молодые!
— Представляете, один, что в группе десятым шёл, заболел, радикулит прихватил, он с попутной подводой в Вижай вернулся и уцелел.
— А говорят, Андрюша, что чудес не бывает! — воскликнул Брежнев. — Пусть в церковь идёт, свечку ставит!
Николай Павлович Фирюбин допил кофе и, сидя перед приоткрытым окном, попыхивал сигарой — Екатерина Алексеевна не любила сигарный дым, говорила «злой он!» Её тонкие платья и шерстяные кофты моментально впитывали тяжёлый запах, и со штор, плавными оборками наползающими на окна, табачный дух невозможно было выветрить, а надо было отдавать занавеси в стирку.
— Хватит курить, дым приставучий! — разгоняя сизые клубы ладошкой, сердилась женщина.
— Это я приставучий, я! — отложив сигару, улыбался муж, бесцеремонно хватая жену.
Они всё ещё зачарованно целовались как школьники, с наслаждением и где придётся. Сотрудники охраны прозвали чету «влюбленные», но относились к хозяевам с симпатией.
Когда Николай Павлович выпустил из объятий свою ненаглядную, снова потянулся к сигаре. Екатерина Алексеевна недовольно фыркнула, села у трельяжа и, открыв пудреницу, стала прихорашиваться.
— Твоя Света тоже пудрится, — наблюдая за женой, проговорил Фирюбин. — Ей-то это к чему?
Мать пожала плечами:
— Баловство!
— Света не по годам развита, на неё уже мужики пялятся.
— Что выдумал! — Екатерина Алексеевна яростно отбросила пудреницу.
— Говорю, чтоб ты знала.
— Я всё про дочь знаю!
— Чего ж сердишься?
— Со Светой я без тебя разберусь!
— Я просто сказал…
— Она хорошая девочка! — с напором перебила Екатерина Алексеевна.
— Я не спорю!
Николай Павлович потушил сигару и, раскинув руки, опрокинулся на постель.
— Хорошо как! Выходной день наконец выдался!
На мгновенье за окном прояснилось и в комнату заглянуло солнышко.
— Ка-тя! — томно позвал супруг.
Женщина продолжала сидеть перед зеркалом и со старанием подводить веки.
— Ка-тя! — снова позвал он.
— Не мешай!
Муж привстал, дотянулся до неё рукой, и стал теребить полу шёлкового халата:
— Катюша!
— Что?! — дама сердца резко развернулась.
— Иди сюда!
— Я только накрасилась, Коля!
— Иди! — он упорней тянул за халат.
— Иду! — грудным голосом отозвалась Екатерина Алексеевна. — Только дверь запру.
Солнышко скрылось, за окном неслышно падал снег, сыпался белым пухом на землю, всё потонуло в снегу — берёзы, сосны, ели. Кругом царила зима, а в спальне — рай, он и она!
В камине уютно потрескивали дрова, и пунцовые отблески пламени помигивали мягкими всполохами…
Николай Павлович, не шевелясь, распластался на кровати, так хорошо ему было.
— Теперь опять мыться, опять краситься! — с укором, но и с мягкостью проговорила Екатерина Алексеевна. Она разрумянилась, сердце ещё колотилось, не хотело останавливаться. Катя лежала рядом с любимым, который, не открывая глаз, гладил её бархатное тело, проводил пальцами по плечам, касался груди.
— Пусти! — попросила она, но отвести сильные руки не получалось — муж несогласно мотал головой, продолжая её ласкать, и вдруг как умалишенный подскочил с кровати, крича:
— Я первый в ванну!
— Дурак! — обиженно скривила губки Катя, а в ванной уже шумела вода.
— Можешь заходить! — из приоткрытой двери донёсся голос.
— Куда заходить? — не поняла Катя.
— Сюда, ко мне! — слышалось сквозь бушующие потоки. — Идёшь?
Она поднялась и скрылась за дверью, и опять он завладел ею…
