– В большевиках я, по крайней мере, вижу реальную политическую силу и волю, чтобы совершить индустриальную модернизацию страны, а также навести мало-мальский порядок и остановить окончательный распад России. А то скоро нас ждет участь удельных княжеств – будем поглощены иноземцами, только и ждущими воспользоваться русской междоусобицей. В этом году союзнички уже развернули интервенцию через Архангельск; во Владивостоке – американцы и их желтоскулые вассалы; в Бессарабии – румыны; в Средней Азии – англичане. Провозглашать теперь союзником Антанту – то же самое, что приглашать разбойников разграбить свой дом. И потом, я не вижу способа опрокинуть порочную систему сословий иначе как революционным шквалом.
– Но большевики подписали с Германией позорный и убыточный сепаратный мир и утратили значительную территорию империи!
– На данный аргумент мне нечего возразить, кроме как помянуть стратегическую победу при тактическом проигрыше: условия мира с обрушением Германской Империи рассыпались вроде карточного домика. Земли мы теперь собираем воедино. Впрочем, вышеупомянутый мир заставляет меня усомниться в честном происхождении финансовых потоков на развитие революции. Возможно, уступки при заключении мира служили в некотором роде расплатой за снабжение революции деньгами и раскачку строя.
– Вот видите!
– Отмечу, что речь теперь идет не только и не столько о большевиках. Революция всколыхнула державу. Тайфун не остановишь. Каждый теперь выбирает – с простым народом идти до конца или противопоставить себя ему. Есть, разумеется, и те, кто бездействует, соболезнуя себе, либо не желая подпитывать гражданскую войну… Но мало кому удастся остаться в стороне.
– Вы категоричны и вещаете, как на митинге. Да как вы осмеливаетесь говорить подобное? Ведь вы являетесь отпрыском не последнего дворянского рода в Государстве Российском.
– Это не мешает преобладать во мне чувству справедливости.
– И в чем же справедливость?
– Все должны трудиться.
– Все?
– Да, кроме новорожденных, глубоких инвалидов и умирающих. Я, безусловно, признаю роль буржуазной интеллигенции, талантливых русских инженеров и ученых в развитии науки, искусства, образования, технического прогресса, познания истории. Но в высших и средних слоях общества развелось слишком много нахлебников: болтливых и кичливых пустозвонов, тщеславных, суетных, развращенных и развращающих. Много спеси, мало толку.
– Вам хорошо говорить, с вашей деятельной и кипучей натурой. А мне, старику, уже не по плечу сию лямку тянуть.
– Выберите труд по силам.
– А иначе вы приговариваете выбросить меня на помойку истории?
– Зачем такой пафос. Просто жить припеваючи, попросту сотрясая воздух, уже не получится.
– И кто же нас заменит, простите?
– Желающие найдутся.
– А компетенции?
– Одно-два поколения – и будут подготовлены новые кадры. Не надо думать, что существуют незаменимые.
– И кто же их подготовит, простите?
– Мы. Так называемые «бывшие».
– Штрейкбрехеры! И вы полагаете, они вас отблагодарят?
– Если нам будет благодарна Россия, этого достаточно.
– Допустим. Но каким именно образом вы помышляете подыскать мне трудовую повинность? На биржах труда – очереди из молодых людей, притом менее проклинаемых сословий.
– Я вам поспособствую, Леонид Дмитриевич. Все-таки, вы не чужой мне человек.
– И мне станут выплачивать жалованье?
– Естественно. Если все выйдет, как задумано.
– Что вы подразумеваете?
– У меня имеются связи с неким революционным глашатаем, представителем современной культуры… Попробуем устроить вас корректором в еженедельник. Вы согласны?
– Это стало бы великим подспорьем для вашего покорного слуги. Заранее благодарю за содействие, независимо от исхода.
Шевцов озабоченно потер руки и осторожно осведомился, после некоторого колебания:
– Леонид Дмитриевич… Скажите откровенно: если бы Петроград сейчас был занят белыми… Вы сдали бы меня контрразведке?
– Валерий, я всегда к вам замечательно относился и почитал вас доблестным воином и надежным товарищем. Вы были верным мужем моей дочери. Но при всем при этом, смею полагать себя порядочным и честным человеком, так что отвечу без затей, с полною прямотой: несомненно сдал бы, хоть вы мне и зять. С моей точки зрения, вы – в рядах разрушителей нашей Родины.
Шевцов углубился в раздумья и, решительно поднимаясь, негромко произнес:
– Ценю вашу откровенность. А я вас чрезвычайке не выдам.
Полковник Панин с офицерами готовил военный заговор. Он ходил в возбуждении и неловкой неопределенности: то был первый государственный переворот, участником которого ему доводилось стать. Речь шла о свержении верховной власти приверженной социалистам Уфимской Директории.