Полтора месяца промелькнули как один день. За это время Иван Матвеевич насмотрелся на множество чудес, до которых был охоч его барин, но которые не произвели на старого матроса особого впечатления. Куда удивительнее всех новомодных изобретений лично он считал возраст многих встреченных ими военных и купеческих кораблей, порой доходивший до ста и более лет. И это в то время, как в родном флоте считалось отличным достижением, когда корабль списывался по ветхости и гнили лет через двадцать умеренно напряжённой службы. Данный факт был тем более поразителен, что английский флот строился почти исключительно из русского леса, транспорты с которым шли в Лондон и Портсмут нескончаемой чередой. Когда моряк спросил об этом примечательном обстоятельстве своего мичмана, он не ожидал развёрнутого ответа. Каково же было его удивление, когда ничего не ответив вечером, наутро они отправились в лондонский пригород, где Юган показал ему огромные пруды со стоящими на их берегу навесами, доверху заполненными лесом. Оказывается, что перед тем, как древесина поступает на верфи, она целых двадцать лет попеременно вымачивается и сушится, пока не обретает должной прочности и сопротивляемости гниению. Потом они отправились к сухим докам, где старые корабли удобно вставали при тимберовке на стапели, не испытывая чрезмерных нагрузок от применявшегося обычно в Кронштадте по причине постоянной занятости дока кренгования. В заключение, уже под вечер, они побывали на стоянке кораблей резерва, где Иван Матвеич своими глазами увидел линкоры с полуразобранными для лучей вентиляции палубами, на которых, при этом постоянно жили и топили в трюме печи, предотвращающие от сырости. Узнал он и о том, что родной флот, который почти постоянно воевал и испытывал острую нужду в кораблях, был вынужден строить их из сырого, только что спиленного леса и только в последние годы было принято решение сушить доски хотя бы пять лет. О том, что кронштадский док никак не мог обеспечить тимберовку судов он понимал и сам. А вот то, что служители топили стоящие на приколе корабли, часть палуб на которых была разобрана, было делом нужным и важным, особенно вспоминая брошенные на зиму в Кронштадте без всякого присмотра корабли, часто набиравшие за зиму в трюме до двух метров вонючей гнилой воды. Так вот просто объяснилось «чудо» долголетия кораблей, только легче от этого не становилось… ведь дома когда ещё станут так вот строить и ремонтировать корабли.
Конец размеренной жизни как всегда настал внезапно. Утром, вернувшись из клуба, барин заперся в кабинете, а спустя два часа позвал к себе венного ординарца.
– Вот что, Иван Матвеич, обратился Юган к старому матросу, вот тебе сотня фунтов, одевайся поприличней и иди погуляй по городу. Когда убедишься, что за тобой не следят, то немедленно отправляйся в порт, садись на ближайший паровой пакетбот до Кале, там, не задерживаясь ни на минуту, пересаживайся на скорый пакетбот до Риги, а там отправишь вот это письмо по почте Александру Христофоровичу Бенкендорфу, сам же, вот с этим посланием отправляйся немедля в Свеаборг к адмиралу Гейдену.
– Будет сделано, ваше сиятельство!
– Да смотри, на каждое судно садись под разными, лучше ИХ именами, кроме, разве пакетбота от Риги до Хельсингфорса, но и на нём представься купцом.
Уже вечером Юган жаловался новому приятелю, что от него сбежал слуга, прихватив все средства, и просил посодействовать через полицию поимке «этой неблагодарной русской свиньи». Мистер Изи посмеялся, посоветовал забыть о слуге и о невеликих средствах и пригласил бедного молодого человека недельку погостить у него в Танбридж хаусе.
