Он проводил время в оргиях и любовных утехах,
Так что Цезарю по возвращении в Рим пришлось принять множество жалоб на своего легата; однако он полагал, что в военное время следует позволять своим друзьям небольшие вольности.
Он выслушал эти жалобы, но не удовлетворил их и оставил Антония в числе своих командиров.
Проезжая через Плаценцию, он произвел казнь, которая дорого стоила его сердцу.
Один из его легионов взбунтовался, требуя выплатить пять мин, которые Цезарь, еще будучи в Брундизии, обещал солдатам в качестве награды.
Мятежники полагали, что Цезарь еще в Марселе или даже в Испании, и угрожали своим преторам, как вдруг Цезарь внезапно появился среди них.
— Солдаты, — сказал он, — вы жалуетесь на продолжительность войны. Но если она и затянулась, то, на мой взгляд, не по моей вине, а по вине врага, который бежит перед нами. Когда вы были в Галлии, вы обогатились под моим командованием. Однажды, когда речь зашла о том, начинать эту войну или не начинать, вы все, с общего согласия, высказались утвердительно, и вот теперь, когда я ввязался в нее, вы говорите о том, чтобы покинуть меня! Раз так, то, вместо того чтобы быть, как прежде, милосердным и великодушным, я буду жестоким. Коль скоро вы не хотите Цезаря, вы получите Петрея. В девятом легионе, который является зачинщиком этого бунта, будет казнен каждый десятый!
Едва солдаты услышали эти твердые слова, они принялись стенать и умолять; преторы, со своей стороны, пали перед Цезарем на колени и взывали к нему, молитвенно сложив руки.
Он послушал их с минуту и задумался.
— Хорошо, — сказал он, — выберете среди вас сто двадцать человек; я не знаю виновников, а вы их знаете.
Из рядов вытолкнули сто двадцать человек.
Цезарь приказал им выстроиться в одну линию, а затем, подозвав претора, произнес:
— Посчитайте двенадцать раз до десяти, и пусть каждый десятый человек выйдет из строя.
Вперед выступили двенадцать человек.
— Казните этих двенадцать человек, — сказал Цезарь. Один из них подал голос.
— Я готов умереть, — громко сказал он, — но я невиновен.
— Ты невиновен? — спросил Цезарь.
— Спроси моих товарищей.
— Правда ли, что он невиновен? — спросил Цезарь.
— Правда, — ответили те в один голос.
— Так почему же ты оказался среди тех, кому назначено умереть?
— Мой враг оклеветал меня.
— Кто этот враг?
Приговоренный назвал имя.
— Это правда? — спросил Цезарь.
— Правда! — ответили одиннадцать других приговоренных.
— Тогда выйди из строя, — сказал Цезарь, — и пусть тот, кто оклеветал тебя, встанет на твое место!
Что и было исполнено.
Снисходительный к своим врагам, которых ему следовало победить, Цезарь полагал долгом быть суровым к своим сторонникам, которых ему следовало сохранить.
Двенадцать мятежников были преданы смерти.
По возвращении в Рим он получил от сената подтверждение своего звания диктатора.
Его первой заботой было вернуть изгнанников.
Все, кто еще оставался в ссылке со времен Суллы, были возвращены в Рим.
Дети тех, кто умер в изгнании, были восстановлены в правах владения отцовским имуществом.
Затем Цезарь оказался перед лицом величайшего чудища гражданских войн: проблемы отмены долгов.
Должники громко требовали tabulæ nоvæ,[122] то есть банкротства.
Причиной этого требования стало то, что не было больше ни денег, ни быстрого кредита.
Звонкую монету никто не изгонял, она сама удалилась в изгнание, а это не тот изгнанник, который легко возвращается обратно.
Второпях Цезарь произвел усредненную переоценку долговых обязательств, как сказали бы в наши дни: нечто вроде банкротства на двадцать пять процентов; другими словами, должникам было позволено, удовлетворяя кредиторов, оценивать свое имущество по довоенной стоимости и вычитать из суммы долга выплаченные проценты.
Что же касается диктатуры, то он сохранил ее лишь на одиннадцать дней, за это время добился, чтобы его избрали консулом вместе с Сервилием Исаврийским, который перед тем дал ему добрый, по его мнению, совет, и обратил свои взоры на Восток.
Совет, который Сервилий Исаврийский дал Цезарю, заключался в том, чтобы впрямую выступить против Помпея.
Пизон, в отличие от него, давал своему зятю противоположный совет.
Он хотел, чтобы Цезарь отправил к своему врагу послов и еще раз попытался договориться о примирении.
Для человека, не доверявшегося своему гению так, как это делал Цезарь, совет и в самом деле был благоразумный.
