— Отцы-сенаторы и граждане, — сказал он, — история учит нас, что афиняне некогда покинули свой город, чтобы успешнее противостоять врагу и лучше защищать свою свободу, ибо Фемистокл полагал, что не стены и дома составляют для народа то, что он называет городом. И в самом деле, вскоре, когда Ксеркс был побежден, а Саламин обрел бессмертие, жители вернулись в Афины и отстроили свой город заново еще более прекрасным и блистательным, чем он был прежде. И мы, римляне, поступили так же, когда галлы совершили набег на Италию: наши отцы оставили город и укрылись в Ардее, и Камилл полагал, как и Фемистокл, что отечество находится там, где были они. Храня в памяти два этих великих события и вдохновляясь ими, мы в свой черед покинули Италию и пришли туда, где находимся теперь. Но, во имя отечества, мы изгоним Цезаря из Рима; его необходимо изгнать оттуда, поймите! Ибо, по-вашему, что он сделает, если одержит победу? Неужели вы думаете, что тот, кто поднял оружие против своего отечества, удержится от жестокости и насилия? Что человек, чья алчность, скупость и сребролюбие вызвали ненависть и отвращение у галлов, постесняется запустить руку в кошельки граждан, как он запустил ее в государственную казну?… Что же касается меня, то в этом великом испытании для моего отечества укажите мне место сами; я буду сражаться в том звании, какое вы мне назначите, я буду сражаться как солдат или как командир; я молю богов лишь о том, чтобы, если во мне признают хоть какой-то военный опыт, хоть какую-нибудь личную храбрость, хоть какие-то познания в военном деле, если соблаговолят вспомнить, что я никогда не был побежден, — я молю богов лишь о том, чтобы мне было позволено хоть в малой степени внести свой вклад в дело отмщения за мое отечество!
После этих слов Помпей умолк, и все единогласно провозгласили его императором и обратились к нему с просьбой стать их верховным главнокомандующим.
В ответ Помпей поблагодарил собравшихся и сказал им, что, по всей вероятности, Цезарь, остановленный ненастной погодой и бурями на море, зимой не предпримет похода в Иллирию, а останется в Риме, чтобы упрочить свою диктатуру.
После чего, приказав своим морским офицерам надежно охранять переправу, он отправил солдат на зимние квартиры в Македонию и Фессалию.
Однако в то самое время, когда Помпей произносил эту речь перед своей армией и своими сторонниками, Цезарь, остановившись в Риме всего на одиннадцать дней, прибыл в Брундизий почти один, без продовольствия и военного снаряжения, и, собрав двадцать тысяч солдат, сказал им:
— Соратники, вы пошли со мной, чтобы совершать великие дела, не так ли? Так вот, для тех, кто твердо придерживается подобного решения, нет ни зимы, ни бури. Таких людей ничто не должно останавливать: ни отсутствие продовольствия, ни недостаток метательных орудий, ни медлительность наших товарищей. Стало быть, ничто не должно мешать нам продолжать эту войну и все, что необходимо нам для успеха, это быстрота. Поэтому давайте оставим здесь наших слуг, наших рабов, нашу поклажу, сядем на первые же корабли, которые сумеем найти, лишь бы их оказалось достаточно, чтобы забрать всех, сколько нас есть, и, пользуясь зимой, вселяющей в наших врагов уверенность в собственной безопасности, обрушимся на них в тот момент, когда они менее всего этого ожидают. Что же касается нашей малочисленности, то храбрость возместит ее! Остается продовольствие. Но в лагере Помпея царит изобилие: выбьем же Помпея из его лагеря, и у нас не будет недостатка ни в чем; весь мир будет в наших руках! И помните о том, что мы — граждане, а имеем дело с рабами. Ну а теперь, тот, кто не желает попытать счастья вместе с Цезарем, волен покинуть его.
Ответом на эту речь был единый крик:
— Вперед!
Неделю спустя, без продовольствия и метательных орудий, имея под своим начальством лишь двадцать пять или тридцать тысяч солдат и не дожидаясь войск, которым он назначил встречу в Брундизии, Цезарь погрузился со своими отрядами на пять десятков кораблей, пообещав прислать их обратно за двадцатью тысячами солдат, оставшимися позади, и, проскользнув сквозь огромный флот Бибула, высадился в пустынном месте возле Аполлонии, на песчаном берегу, среди скал, поскольку все гавани охранялись помпеянцами.
Он пришел с двадцатью пятью тысячами одолеть сто пятьдесят тысяч!
Тем временем его легионы, покинувшие берега Сегре, пересекли Нарбонскую и Трансальпийскую Галлию, миновали Рим, словно обычный пункт для ночлега, а затем ступили на Аппиеву дорогу и двинулись к Брундизию, не переставая роптать:
