– Недолго, всего полтора часа. Зато там цены земные, не то что в городе. У вас не поднимали цены?
– Тоже подняли, но я с подработкой пока справляюсь. А так, если что- тоже, видимо, к тебе на «Дно» переберусь. – Тахти засмеялся, Киану нет, и Тахти намеренно сменил тему. – Как тебе в меде? Не разочаровался?
– Слушай, очень круто. Нисколько не разочаровался. Тяжело, конечно. Меня предупреждали, что будет тяжело, да я и сам понимал. Но я рад, что решился, что поступил. Чем больше я все это понимаю, тем мне больше нравится.
– Это здорово, когда так, – Тахти засунул сигарету за ухо. – Меня вырубает, если честно. Может, спать?
– Давай, да, пойдем. Ща, я докурю только.
– Давай, – Тахти встал, сполоснул свою кружку. – Споки ноки. Спасибо за чай, бро!
– Споки ноки, – Киану улыбнулся, укутанный дымом словно невесомой шалью. – Бро.
Тахти чуть слышно приоткрыл дверь в спальню, просочился в полутемную комнату и так же тихо закрыл дверь.
Киану сидел на кухне и пускал сизый дым в приоткрытое окно. По ногам тянуло сквозняком, руки замерзли. Тихая ночь укутала город индиговым одеялом, облака разошлись, снег перестал, и на безоблачном небе покачивалось полярное сияние, мерцали звезды. Редкие окна еще лучились теплым желтым светом. Город спал. Киану затушил сигарету в переполненной пепельнице и уже собирался тоже пойти спать, но не успел.
В кухню неслышными шагами вышел другой человек. В темноте он не сразу заметил черный силуэт на фоне теней и вздрогнул, когда этот силуэт пошевелился.
Человек отступил, помялся в дверях, но не ушел.
– Может, чаю? – предложил человек.
Не так уж много причин может быть у человека выйти на кухню ночью и предложить чай. Ночь – опасное время. Время откровений и крика о помощи.
Киану встал и щелкнул чайник.
– Давай.
///
Киану жил в интернате и никогда не ездил домой по выходным, отчего оставался осадок бездомности и заброшенности. Правда, и свободы тоже. Теперь, когда он никому не был нужен, ему больше не нужно было соответствовать требованиям и стандартам.
Пустота внутри не сменялась. Он был один, и так остро свое одиночество он не ощущал еще никогда. Это чувство не было новым. Где-то в глубине души он всегда знал, что он один, что он всегда был один, и что, вероятно, всегда будет один.
Когда он оказался в интернате, после реабилитации в госпитале, он старался ни с кем особенно не взаимодействовать. Он ждал, что здесь его тем более никто не примет. В памяти эхом повторялись, снова и снова, слова отца. Ты слабак. Мне не нужен такой сын. Никому не нужен слабак. Ты всегда будешь один.
Но все оказалось не так мрачно, как он себе представлял.
После той встречи он сидел в коридоре такой прибитый, что Теодор, который знал о встрече, притащил его в свой кабинет. Он попросил медсестру обновить его физические показатели, и она, улыбаясь, взвешивала его, мерила давление, считала пульс и зачем-то еще раз измерила рост, будто он мог еще подрасти. Теодор принес ему тетра-стакан с черным чаем, на поверхности которого плавал кусочек лимона.
– Как настроение? – спросил он.
Он грел руки о стакан. Они не согревались, это просто было приятно.
– Нормально, – сказал он и попытался улыбнуться.
– Как вы поговорили?
Он помолчал.
– Если не хочешь, не будем сейчас говорить об этом, – сказал Теодор.
– Да все нормально, – сказал он. – Ничего такого.
– Тогда давай ты мне все-таки расскажешь. Мне показалось, ты чем-то расстроен.
И он заговорил. Он тогда сидел на смотровом столе рядом с Тео, и слова отца все еще звучали в его голове. Он не хотел ничего рассказывать, расстраивать Тео, снова переживать встречу, снова колоть себя ядовитыми стрелами слов. Но он заговорил – и уже не мог остановиться.
Теодор слушал его, не перебивая. Он был теплым, рядом с ним становилось спокойнее. Он выслушал Киану и не сорвался, не убежал. Это был вечный страх Киану – что Тео убежит, если он раскроется ему, если расскажет о своих переживаниях. Но Тео не убежал. Даже напротив – он уговорил его пройтись вечером по городу, посидеть в кафе, в уютном уголке у окна.
Он вернулся в интернат уже под вечер, Тео довез его на машине почти до ворот. Он посмотрел, как уходит парòм, на котором Тео возвращался в город, а потом побрел по каменной дорожке к дому, похожему на ракушку.
Он почти ничего не ел, снова и снова падал в голодные обмороки. В недрах тумбочки он прятал блистеры с транквилизаторами. О них не знал никто из группы. Он боялся того же: что ребята разбегутся, если узнают его поближе. Он не спал ночами и бродил по темным этажам. Он держался в тени, потому что думал, что так его не заметят. И не захотят прогнать.
Но в тот вечер он пришел в спальню, где горел свет – красный китайский фонарик покачивался над столом в клубах табачного дыма. Пахло солью ракушек, пылью, стиральным порошком, выпечкой и табаком, еще сыростью и фукусом. Мешанина запахов собиралась в единый запах, к которому он уже успел привыкнуть настолько, что не замечал.
Мы не замечаем только один запах. Запах собственного дома. Все остальные дома пахнут для нас чужими местами. Но в тот момент он об этом не подумал.
