Он пошел к двери, стараясь держать зажигалку так, чтобы видеть Тахти, и в результате налетел на их стол, который стоял посреди комнаты. Звякнули эмалированные кружки. Серый невнятно выругался в голос.
Тахти нырнул рукой в карман джинсов и выудил телефон. Вспышка на камере давно полетела, но подсветки экрана хватило на то, чтобы различать силуэты друг друга и примерные контуры мебели.
* Побудь здесь, – сказал Тахти, – я переключу рубильник.
Но выйти он не успел. Зажужжала лампа накаливания над головой, розетка с воткнутой в нее вилкой плитки рассыпалась искрами, и зашумела сбитой волной магнитола. Кто-то переключил рубильник раньше них.
Они стояли посреди комнаты, моргали от яркого света. Тахти только теперь понял, что впервые слышал голос Серого, смех Серого. Он похлопал его по плечу и указал на кипятильник:
* По очереди, а то все вырубится.
* Прости, – сказал Серый. – Я не подумал.
* У нас в первый день тоже вот так все вырубилось, – сказал Тахти.
Только тогда Тахти было не до смеха. В полутемной комнате по спине пробежал холодок. Он пошел вслед за Рильке, только чтобы не оставаться одному в темноте. В тот раз он нервничал.
А Серый улыбался.
* У вас?
* Рильке привез этот кипятильник, – пояснил Тахти. – И мы хотели приготовить лапшу. Повтыкали все тоже вот так в розетки. Ну и все вырубилось.
Серый кивнул. При упоминании Рильке глаза его сделались печальными. Тахти не решился спросить, что произошло между ним и Рильке. Рильке он уже спрашивал, несколько раз. Каждый раз Рильке уходил от ответа. Серый уже занял себя помешиванием макарон. Всем своим нарочито сосредоточенным видом от словно кричал: не спрашивай меня об этом.
Если бы он поговорил с Серым, если бы спросил его, если бы настоял на ответе – изменило ли это хоть что-то к лучшему? Смог бы он подлатать лодку, которая так давно уже шла ко дну?
Они наелись пустых макарон, напились чая. Серый достал из рюкзака половинку шоколадки, Тахти нашел в недрах тумбочки остатки овсяного печенья. Получилась настоящая пирушка.
Ни Тахти, ни Серый еще не знали, что их ждет утром.
***
У Серого утром произошло утро в общаге. Которого у него никогда в жизни не было. Он же нигде не учился. У него было утро в их интернате, но так, чтобы студенческая общага, студенты, какая-то аппаратура, камеры, вспышки, гитары, планшеты, кисточки вот эти все, это все в первый раз. Он этого еще не знал, но именно это утро сыграет однажды решающую роль. Он хотел бы эту жизнь, которой у него не было.
В комнату заходили ребята. Один зашел, другой, третий. Тахти с расслабленной улыбкой шаркал в развязанных кедах, здоровался за руку. Все, что сейчас происходило, было для него в порядке вещей. А Серый нервничал. Что делать, что делать.
Ему было страшно. Эти люди, которых он видел в первый раз, как они к нему отнесутся? Он сам всегда хотел общаться. Но он не мог. А с тех пор, как от аппаратов стало толку ноль, мир людей отдалился еще дальше. Он видел столько агрессии, что начал сторониться людей. Он устал драться за право жить. За право, которое есть у всех. Или должно быть.
Он был в общаге чужаком. Сейчас его увидят и будут ругаться. Выгонят. Побьют. Картинки в голове сменялись точно в слайд-шоу, из того, что он видел в жизни. А добра он видел не так уж много. Больше – драк и разборок. Он один с ними не справится.
Ему протянули руку. Перед ним стоял парень в пестрой толстовке с капюшоном, улыбался и что-то говорил. Серый нерешительно пожал ему руку, улыбнулся – провел указательным пальцем от уха до уголка рта. Ну все, теперь они его выгонят.
Тахти встал с ним рядом и сказал вслух и жестами:
– Это мой друг, Юдзуру, он глухой.
Парень что-то сказал Тахти, и они обменялись несколькими фразами вслух. Тахти жестикулировал, но это были не жесты языка, а просто жесты. Серый пытался читать по губам, по языку тела, но он слишком сильно нервничал, и не мог сконцентрироваться. Враждебности он не чувствовал. Это подманивало, расслабляло, хотя Серый боялся довериться этому чувству.
Тахти отшучивался, тер ладонью основание шеи, парень тыкал его пальцем в грудь, а за их спинами собирались остальные. Кто-то протягивал Серому руки, он пожимал их, они пытались говорить что-то – внятно, и, наверное, погромче. Серый предположил, что это могли быть имена, но имена сложно считать по губам, слишком много звуков выглядят одинаково. Кто-то протянул ему лист бумаги, на которой от руки сангиной было написано:
«Привет! Я Оили».
Серый кивнул и пожал Оили руку.
А потом Тахти стал переводить, и они смогли пообщаться. Получилось довольно весело. Они художники все были, в большей или меньшей степени. Художники, светотехники, журналисты, писатели, звуковики. К Серому они отнеслись с добротой и пониманием. На какое-то непостижимое мгновение он даже забыл, что глухой, что он не студент этого института, что он вообще встечный-поперечный, греется взятым взаймы теплом. Его вообще здесь быть не должно было. Но сейчас, именно сейчас он был здесь, и все происходило на самом деле.
