У дальнего окна оказался еще один стол. На лоскуте ткани стояла фарфоровая скульптура. Лошадь, вставшая на свечку, а на ней верхом – маленькая девочка. Тонкая работа. Ювелирная работа. Статуэтка кажется увесистой, а не деле почти невесомая. Тахти не нужно было брать ее в руки, чтобы убедиться. Он и так знал. По рукам побежали мурашки.
– Они вообще парные, – сказал Чеслав. – Я хочу сказать, чаще всего такие вот статуэтки делали парные. Но именно эту я вижу первый раз. Может, и не парные. Во всяком случае, вторую такую я не видел.
«Я видел», – подумал Тахти, но вслух ничего не сказал.
Дыра, которую он кое-как залатал грубыми нитками, снова открылась. В груди защемило. Тахти улыбнулся через силу.
– Красивая.
– Да, ручная работа же. Еще вот такие есть, – Чеслав повел его к другому стеллажу.
Там, среди медных сахарниц и фаянсовых чашек стояли фигурки животных. У самой стены Тахти увидел фарфоровый подсвечник на три свечи, в серединке на шаре сидел ангел с безумно детализированными крылышками. Тахти позволил увлечь себя рассказом про истории этих вещиц, лишь бы отвлечься от мыслей о той скульптуре.
А потом вернулся Серый, с улыбкой на лице и покрасневшими глазами, и Чеслав заварил для них чай. Они говорили о чем угодно, кроме той квартиры, но только после того, как Чеслав заверил Серого, что хочет он или нет, но с хозяевами он поговорит. Он просил Серого писать, если вдруг что-то подобное повторится. Серый, конечно, обещал. Но Тахти знал, что Серый не будет писать.
Знал ли это Чеслав? Тахти не мог сказать. Он не спросил, ничего ему не сказал. Уже позже, в реанимации, он будет спрашивать себя: почему он не сказал? Почему не попросил Чеслава получше присмотреть за соседями? И изменилось ли что-нибудь, если бы он что-нибудь сказал?
Они этого никогда не узнают. Каждый из них будет принимать решения, и каждое крохотное решение приведет их всех к общей точке невозврата.
Когда в следующий раз Тахти окажется в этом антикварном магазине, Чеслав встретит его в накрахмаленной черной рубашке, фигурки на столе уже не будет, а Тахти приедет один.
///
Однажды Серый проснулся среди ночи. Он лежал на больничной койке, в лазарете, обколотый лекарствами. Если бы не лекарства, он бы даже не смог заснуть от боли. Вокруг него роились тени, беззвучные, размытые. Он не сразу увидел человека.
Кто-то стоял около ширмы, на фоне темноты. Стоял и смотрел на него. Сати? – подумал Серый, но откуда-то знал, что это не Сати.
Кто здесь, хотел спросить он, но вспомнил, что голоса у него теперь нет. Он теперь ни о чем не может спросить. Возможно, никогда не сможет.
Серый узнал его. Но не совсем верил, что видел того , кого видел. Губы в запекшейся крови, разбитая щека, растрепанные волосы. Сердце забилось в груди еще чаще.
Рильке.
Серого прошибло нервной волной, словно электричеством. Зачем пришел Рильке? Что он собирается сделать?
Но Рильке ничего не делал, только стоял, неподвижный и молчаливый, в темноте. Серый попытался сесть в постели, но стоило ему пошевелиться, как Рильке развернулся и ушел. Он хромал на правую ногу, сильно, заметно. Около двери на него упал лунный свет из окна. Одежда на нем была грязная, порванная. Он ушел, ни разу не взглянув назад.
Пройдет еще несколько лет, прежде чем Серый узнает, зачем Рильке приходил к нему в палату в ту ночь. И что ему помешало сделать то, что он собирался сделать.
***
Рильке сидел в наушниках перед компьютером. На экране плавали диаграммы и графики, Рильке двигал ползунки, вытаптывая ногами такт. Он даже не заметил, что Тахти вернулся. В пепельнице тлела забытая сигарета. Похоже, Рильке сейчас вообще ничего не замечал.
Тахти опустился на колени и вытащил из-под кровати чемодан. В нем он хранил вещи и книги, которыми редко пользовался и которые не помещались в шкаф. В общаге все так делали. У Рильке было два огромных чемодана, набитых битком. Один он кое-как засунул под кровать, второй втиснул между изножьем и платяным шкафом. Сверху на нем вечно валялся клубок из проводов, толстовок и носков.
Чемодан Тахти отдал Оили, когда съезжал из общаги, и он оставался полупустой. Тахти жил и жил в общаге, а вещей особенно не накопилось. Что в первый их день, что сегодня – ощущение оставалось такое, словно он был здесь проездом.
Сверток он прятал на самом дне. Махровое полотенце для рук, темно-синее, во время реабилитации он ходил с ним в бассейн. Все остальные вещи лежали поверх него. Когда он собирался, еще дома, в Ла’а, некогда было искать упаковку. Он вообще плохо соображал в тот момент.
Он присел на край кровати и развернул полотенце. Руки отчего-то дрожали. С тех пор, как засунул в рюкзак этот сверток, он не прикасался к нему ни разу. Притворялся, что его нет. Что он ничего не брал с собой.
