Тонкая, ювелирная работа. Почти невесомая. Только вместо девочки в седле – мальчик. Почему он тогда открыл витрину и забрал статуэтку с собой? Он не помнил. Как-то зашел в гостиную, увидел ее в витрине. Она была там всегда. Что-то вроде сокровища, которое хранили бережно, лелеяли. Но хранить его было больше некому. И он вероломно влез в запретное место, в эту витрину с дорогими сентиментальными сувенирами, вытащил ее, завернул в первое, что попалось под руку – полотенце, и кинул в рюкзак. Закопал среди другой одежды, футболок и шорт по большей части, и застегнул молнию.
Все это время Фольквэр стоял в дверях, со скрещенными на груди руками. Он не торопил Тахти, не говорил вообще ничего, но ни на секунду не оставил одного. Он ни к чему сам не прикасался, не садился ни на диван, ни на стулья в столовой. Он ходил за Тахти по комнатам и стоял в дверях, пока Тахти собирал по квартире свои вещи.
Тахти смутно помнил эту статуэтку еще в Верделе, в их старой квартире в центре города. Она стояла на комоде в спальне родителей. Ему не давали с ней играть, но если он очень просил, то его поднимали на руках, и он мог на нее взглянуть поближе.
Тогда все время была открыта дверь на балкон, и полупрозрачные белые шторы летали на ветру, щекотали его босые ноги. Он не помнил, откуда взялась эта статуэтка. Возможно, она была у них всегда. Может, перешла по наследству. Родители никогда не рассказывали. Сейчас он смотрел на фамильную драгоценность и понимал, как мало знает о своей семье. Почти ничего.
Вердель он почти не помнил. Только обрывки. Там было всегда тепло. Они везде плавали на лодке. Улиц вообще не было. Где-то была площадь, залитая по щиколотку водой, теплой, такой приятной в жару. В их доме были старые высокие ступеньки. Сейчас он думал, что, возможно, они были не такие уж высокие, это он, наверное, был маленьким. Ему было так тяжело каждый раз по ним подниматься. Какой это был этаж? Кажется, третий. Родители всегда подгоняли его, он не успевал за их шагом, и они останавливались на пролете и ждали его. Всегда было солнце, было тепло, и тогда это казалось само собой разумеющимся.
От этих воспоминаний одновременно становилось легко и тяжело на душе. Это как вспоминать о доме на другой планете, к которой больше не летают корабли.
Там, в Верделе, остался его дом. Там у него была семья, были родители, было солнечное детство. Но прошлого не вернуть. Он очень, невыносимо, до боли в груди хотел вернуться туда. И с каждым годом все больше боялся возвращаться. В первые дни, месяцы на севере он был готов сорваться в любой момент, он даже пытался несколько раз сбежать.
Но что он увидит, если вернется сейчас, после стольких лет? Сиротой, в чужой теперь город. Стоит ли до сих пор их дом? Хранит ли эхо его крохотных шагов, звуки маминого смеха, папин низкий голос?
Тахти вздохнул. Статуэтка нагрелась в руках. Он потянулся за сигаретой и встретился взглядом с Рильке. Тахти забыл, что он не один, что он вообще в общаге, черт знает где, в северных шхерах, в ста парсеках от дома. Рильке смотрел на него поверх экрана. В его очках лежали зеленые блики диаграммы. Тахти вытянул из пачки сигарету.
– Есть зажигалка? – спросил он, просто чтобы что-то сказать.
Рильке встал, вытащил из кармана зажигалку, протянул Тахти. С третьей попытки Тахти прикурил.
– Можно посмотреть? – Рильке указал на статуэтку.
Тахти кивну, Рильке сел рядом и осторожно взял ее в руки.
– Красивая. Откуда она?
– Привез из дома.
– Выглядит старинной, – заметил Рильке.
– Она и есть старинная. Старая уж точно. Не знаю, сколько ей лет.
– Она твоих… – он притворился, что закашлялся, и поправил себя. – Чья она?
Тахти кивнул.
– Да, родителей. Я ее помню еще в Верделе. Не знаю, когда именно она появилась. Потом она стояла дома в Ла’а. Я забрал ее, когда собирал вещи. Когда переезжал к Соурам.
– Почему ты не достанешь ее из чемодана?
– Не знаю. Мне проще думать, что ее нет. Слишком много с ней оказалось связано. Я и сам не ожидал.
– И чего, опять уберешь ее?
– Не знаю, – Тахти провел ладонью по челке. Теперь его волосы отросли до подбородка, никто не требовал, чтобы он стригся, и он наконец мог носить свою любимую удлиненную стрижку. – Я думал, прошло, забыто.
Рильке крутил в руках статуэтку, осторожно водил по ней кончиками пальцев. Дым собирался над руками, висел душным тяжелым облаком. Рильке вернул Тахти скульптуру, и Тахти поставил ее на стол. Рильке вытянул ноги и уперся стопами в усилитель. На нем были разные носки, один синий, другой зеленый в желтую полосочку.
– Скучаешь по дому? – спросил Рильке.
Тахти помолчал, стряхнул пепел под ноги.
– Безумно, – наконец сказал он. – Иногда думаю, вскроюсь нахрен. Но как-то все, не знаю, продолжается. Что ли.
– Вернешься? – Рильке не смотрел на него. Иногда этот парень бывал необычайно тактичен. – Потом, когда-нибудь?
– Не знаю, – Тахти наклонил голову, и волосы спрятали лицо. – Некуда возвращаться-то. В Верделе отец только работал. Там теперь ни дома, ничего вообще. Но хотелось бы. Да, хотелось бы.
– Ты там родился?
