Но идти он не мог. Не мог даже просто стоять. Он встал, и ноги подкосились. Он упал обратно на кровать, и пружины брякнули. Он свернулся в эмбрион и застонал в голос. Если сидеть через боль он еще мог, то стоять – нет. И тогда Теодор перебрал его вещи, стал одевать его. Он делал все бережно, осторожно, но Киану вдруг закричал от боли.
– Прости, – прошептал Тео.
Теодор надел на него куртку, единственную вещь с застежкой, и устроил его на кровати полусидя. Киану дышал так рвано, что сердце не понимало, как ему биться. Он нашел на матрасе свой телефон. Экран пошел трещинами, микросхемы погнулись и щетинились проводами. Он все равно запихнул в него аккумулятор и попытался включить, но экран не ожил. Телефон разбили.
Теодор сложил его одежду в спортивную сумку. Книги он убрал в ящик из-под фруктов, который служил прикроватной тумбочкой. Киану так и полулежал на кровати, с поломанным телефоном в руках. Тео отошел к двери. Она держалась на одной петле, нижней. Замок выдрали с корнем. На улице валялись пустые бутылки, битое стекло.
Он выглянул на улицу, чтобы убедиться, что там никого нет. Он понес Киану на руках. Киану трясло, он сжимался, осматривался, дергался при каждом шорохе. Тео припарковал машину за кварталом, на стоянке. Он устроил его на переднем сиденье, откинул спинку.
– Посиди в машине. Я вернусь за вещами.
Киану слабо кивнул. Теодор захлопнул дверь и ушел. Киану смотрел на его удаляющееся отражение в боковом зеркале, потом считал минуты. Он пытался дышать ровно, чтобы успокоить безумно колотящееся сердце. Это не помогало, ритм оставался рваным, сердце будто захлебывалось. Секунды тянулись вечность, и паника давила горло. Левая рука почти не действовала, двигать ей было невыносимо больно. Он старался ей не шевелить. Живот сводило болью при каждом вдохе. Ноги были как ватные.
Он дергался от каждого шороха. Он всматривался в тени и все ждал, когда кто-то выйдет. Подойдет к машине. Откроет дверь, и тогда кошмар повторится. От каждой такой мысли в голове всплывали воспоминания, и живот сводило судорогой. Он прислушивался, и через закрытую дверь слышал только редкие проезжающие мимо машины. Один раз прошел поезд. Он вслушивался и боялся услышать голоса. Боялся, что с Тео что-то случится. Что они снова придут, и найдут его в этом контейнере, и он ведь не сможет помочь. Он даже стоять сейчас не может…
Когда Теодор снова показался в зеркале, он чуть не плакал. Всего каких-то десять минут. Длиной в вечность. Он рвано вдохнул. Тео сложил его вещи в багажник и сел за руль. Нахмурился.
– Ты как? – спросил Тео. – Может, дать нашатырь? Ты совсем бледный.
– Нормально, – сказал Киану. – Не нужно.
– Если что, обязательно скажи.
– Хорошо.
Тео завел машину, включил печку.
– Я не хочу в больницу, – прошептал Киану чуть слышно.
Теодор отпустил руль, и они просто сидели в заведенной машине. Киану слушал его дыхание. Тео был рядом, настоящий, взаправду.
– Куда мне тогда тебя отвезти?
– Не знаю, – прошептал Киану. – В институт.
– А потом?
– Не знаю. Я что-нибудь придумаю.
Теодор покачает головой.
– Нет, – сказал Тео. – Ты уже однажды придумал. Нет.
– Почему нет?
– Мы сейчас едем в больницу, где я смогу тебе нормально помочь. И потом мы едем ко мне домой.
Они выехали на дорогу, на практически пустую трассу, и неслись мимо квартала, мимо деревенских домиков, мимо пустырей и сопок. Было темно, фонари оранжевыми пятнами освещали ленту трассы. Киану трясло, и он плотнее кутался в куртку. Дышать было трудно. Каждый вдох отдавался болью в низу живота. Каждая кочка или вмятина провоцировали боль. Не спасала даже высокая посадка автомобиля. От боли его подташнивало. Теодор ничего не говорил, смотрел на дорогу, ни о чем его не спрашивал. И Киану был благодарен ему за это.
***
Они остановились около госпиталя. Теодор заглушил мотор, и тишина писком надавила на уши. Киану вжался в сиденье.
– Я хочу домой, – сказал он тихо.
Только у него нет дома. Это откровение пришло к нему пощечиной. Ему некуда идти. И идти он тоже не может.
– Нужно сделать рентген, – сказал Теодор.
И Киану кивнул.
Теодор понес его на руках в приемную, уложил на кушетку. Лежать ему совершенно не хотелось, это смущало, швыряло его в ощущение беспомощности. Но сидеть было слишком больно и тяжело, у кушетки не было спинки, чтобы на нее перенести часть веса, и только поэтому он остался лежать.
Сильно ощущался больничный запах, едкий и холодный. Обычно он переносил его ровно, сейчас от него тошнило. Где-то в коридорах наслаивались голоса, мужские и женские. Он старался найти в них голос Теодора, и не мог. Звякали тележки, скрипели двери, стучали каблуки. Над головой гудела люминесцентная лампа.
Теодор вернулся в компании женщины, одетой в приталенный медицинский халат с воротником-стойкой. Она приветливо улыбнулась. Теодор толкал перед собой инвалидное кресло. Он не улыбался.
