Тахти стоял на улице около входа в метро и ждал Серого. После его смены они договорились съездить к Серому домой и перевезти картину в кофейню. Тахти утащил из павильона целый мешок пупырчатой пленки и моток скотча. Этого могло хватить на десяток картин, но пусть лучше останется, чем не хватит, так он решил.
Серый весь день нервничал. Тахти никогда у него не был. Как он отреагирует, когда войдет в квартиру, а потом и в его комнату? Как отреагируют хозяева, когда он придет с Тахти? В голове крутилось столько страхов, опасений и мыслей, что сосредоточиться на работе он едва мог. В теле спорили усталость и нервный мандраж. Как будто он убегал от стаи собак.
Он снял фартук, повесил его на гвоздь в кухне и надел свой старый овечий свитер, темно-серый, с белым узором по горловине. Когда-то давно он выбрал темный осознанно: на темном фоне было лучше видно руки. Эйл как-то связал ему белый, но Серый толком не носил его. Его и так с трудом понимали, а его светлые руки с белым вообще сливались. Когда Эйл это понял, он связал для Серого этот темно-серый. Свитер был уже жутко старым, закатанным, вытянутым. Сколько лет его уже носил Серый, считать было страшно. Свитер получился слишком большим, и его это устраивало. Как будто ныряешь в шерстяной кокон, будто заворачиваешься в одеяло, и толстая вязка защищает тебя от внешнего мира, от холода, от страхов.
Серый свитер Серый сносил до катышков и дырок на локтях, а белый хранил до сих пор. После того, как Эйл погиб, рука не поднималась что-то сделать с вещами, в которые он вложил душу.
Тахти читал, прислонившись спиной к стене трамвайной отсановки. На нем была куртка нараспашку, поверх голубой толстовки с логотипом госпиталя, тоже слишком для него большой. В ней он был похож на белька. Серый не знал, откуда Тахти ее взял. Свитера он не носил, все время ходил в толстовке от учебной полевой медформы.
Серый подошел к нему, и Тахти поднял на него глаза. Улыбнулся. Ходить бесшумно и делать все тихо у Серого не получалось, сколько он ни старался. Киану еще в интернате учил его ходить на цыпочках, ступая с носка на пятку, чтобы не было слышно шагов. Серый старался, а проконтролировать себя не мог, и получалось все равно громко. Все получалось громко. Ходить, переставлять предметы, даже дышать. Понимал он это по реакции окружающих.
* Идем? – спросил Тахти.
* Идем, – ответил Серый.
***
Тахти к этому моменту уже напридумывал для себя достаточно картинок на тему того, как живет Серый. И видел на нем достаточно синяков. Он шел чуть впереди, с этим своим огромным рюкзаком, с которым он напоминал старую черепаху.
На районе ничего не изменилось. Когда Тахти был там в первый раз, он шел по основным улицам. Серый знал, как срезать дворами, и они шли по темным закоулкам, где не было ни одного фонаря, зато было битое стекло под ногами. Ничего не изменилось. Все то же заброшенное, всеми забытое место. Именно в такие районы и советуют не заходить – не то что по темноте, а вообще не заходить. Никогда.
В подъезде пахло табаком, мочой и тухлятиной. Резкий, отвратительный запах. Грязь хрустела под ногами. На одном из этажей кто-то прикрутил к перилам старую консервную банку, в которой плавали окурки. Серый забряцал ключами, открыл дверь.
Квартира была разбитая. Разодранный линолеум под ногами, облезлые выцветшие обои болотно-зеленого цвета, на потолке расползлось темное пятно протекших когда-то труб.
У квартир, в которых сразу хранится столько разных, особенно старых вещей, где готовят еду, курят на кухне и почти не проветривают, есть свой, особый тяжелый запах, токсичный запах. Тахти плохо его переносил, он как будто оседал на плечах, въедался в кожу. Сразу становилось нечем дышать, и хотелось сбежать на улицу – и бежать так далеко, как только хватит сил.
Где-то в глубине квартиры работал телевизор, какая-то вечерняя передача, в каких люди говорят наперебой, не слушая друг друга, и эти обсуждения ничем не заканчиваются.
Хозяева были пьяные. По старой памяти он это видел сразу. После Соуров Тахти стал бояться пьяных, их этого неконтролируемого восприятия, скрытой агрессии. Никогда не знаешь, чего выкинет пьяный человек. Может, просто пройдет мимо. Может, обругает последними словами. А может, как тогда, у Соуров, достанет пистолет, будет угрожать, а потом выстрелит. Тогда они промазали. Пара сантиметров от его головы. Тахти просто повезло. Может, даже повезло, что они были пьяные и не прицелились как следует. Он ведь был близко. Его тело до сих пор помнило, как все было. Казалось, он уже давно забыл, жил своей жизнью. Но тело тут же сжалось, тут же вспомнило, как все было. Память, зрение, слух очень легко обмануть. Тело помнит крепко.
На одном усилии воли Тахти остался стоять на месте, хотя ему хотелось сбежать, хотелось сжаться в комок в самом дальнем углу, спрятаться, чтобы его никто не нашел.
