Его руки на фоне черного были такие белоснежные, тонкие, а движения – заторможенные. Бледное лицо с бессонными темными кругами вокруг глаз, нервные руки. Еле заметный флер дорогого парфюма, вперемешку с табаком. Волосы чистого цвета льна, спадают по плечам, сворачиваются на его коленях. Острые колени в лиловых кровоподтеках высовываются в искусно протертые джинсы. Тахти сидел так близко, что мог бы дотронуться до него рукой.
Тахти опять остановил себя от прикосновений. От тактильного опыта. Сказывалось детство. Не трогай. Не подходи. Не прикасайся. Будь осторожен. Настолько, что заточи себя в стеклянной сфере, в которую не просочится реальный мир. Сейчас от этой мысли ему сделалось смешно. Он засмеялся в голос. Он на самом деле был немного не в себе – просто это не сразу понимаешь.
Но вообще-то ничего смешного не было. Он жил с этой установкой так долго, что даже страшно подумать. Киану не смотрел на него. Тахти провел рукой по стопке книг.
– Может, все-таки помочь тебе?
Он замер, а его руки остановились не сразу, словно жили своей собственной жизнью. Он поднял голову так медленно, словно был рептилией, замерзшей в густой тени. Лицо перерезала тень, в глазах светились блики. Волосы спадали тонкими прядями вдоль узкого лица.
Он мог бы стать прекрасной моделью. Он мог бы стать кем угодно. Кем же он на самом деле стал? Кто он на самом деле? Когда их взгляды встретились, Тахти не почувствовал враждебности.
– Нет, спасибо.
Нет, он не почувствовал враждебности.
Только отчуждение.
Слова застревали в горле. Это так просто. Просто спросить.
Тахти не мог. Не мог решиться, не мог выговорить, не мог попросить. Он крутил и крутил в голове одну и ту же фразу, но губы оставались немы. Когда Киану потянулся за следующей стопкой, на его лицо упала тень, эффектно очерчивая высокие скулы и узкое, точеное лицо.
– Слушай… – Тахти услышал собственный голос и замолчал, испуганный.
Киану посмотрел на него. Как же это красиво. Чистый северный свет, нейтрально-серые тени, монохромная красота его лица, бледная, на полутонах.
– Давай я как-нибудь…
Поснимаю тебя. Поснимаю тебя. Поснимаю тебя.
– Чего?
– Да так… Я просто…
Хочу тебя поснимать. Хочу тебя поснимать…
Он просто смотрел на Тахти. Не торопил, не настаивал.
– Ты красивый, – сказал Тахти.
Сказал, объясняя то, о чем не сказал. Только теперь он сообразил, как это звучит. И залился краской. Лицо тут же вспыхнуло. Киану улыбнулся осторожно.
– Прости?
– Я имею в виду фотографию, – пояснил Тахти.
Теперь все звучало сумбурно. Тахти краснел еще сильнее.
– В общем, я хочу тебя пофотографировать, – скороговоркой выпалил он. – Если можно.
Киану молчал несколько секунд. Только смотрел на Тахти ровным, неподвижным взглядом. Его руки замерли на коленях.
– Меня?
– Ну… Если ты не против. Ты правда очень красивый.
– Я… Эээ… Ну, если хочешь.
– Правда, можно?
– Ну, – он качнул плечами, – да, правда, можно. Тебе же это зачем-то нужно.
– Спасибо, – сказал Тахти.
Он полез в сумку за фотоаппаратом, и руки дрожали. Непослушными пальцами он отковырял крышку от объектива. Она выпала из его рук, прокатилась по полу, и Киану поднял ее – и протянул на раскрытой ладони.
– Только если в свитере, ладно?
– Что? – Тахти не сразу сообразил, о чем говорил Киану. – А, само собой. Конечно.
Киану раскладывает книги, и рукава его свитера поднимаются. Он одергивает их так быстро, что Тахти не уверен, действительно ли он увидел то, что увидел. Он надеется, что ему показалось.
Узкие шрамы на запястьях. Следы от швов.
***
В комнате Тахти и Рильке набралось столько вещей, что они наползали друг на друга слоями, спускались лавинами. Большинство из них принадлежало Рильке. Он все время притаскивал что-нибудь еще – одежду, технику, гитары укулеле. Недавно притащил неработающий сабвуфер и теперь вечерами валялся рядом с ним на полу, гремел отвертками и костями, пытался починить.
На фоне его половины спальни половина Тахти выглядела пустынной. Полупустой рюкзак под кроватью, пара футболок и штанов на полке в шкафу. Вся его одежда – пара джемперов уголком, из мягкого крученого хлопка, три рубашки поло, слегка выгоревших на солнце, две пары брюк, носки, белье. Зубная щетка и полотенце. Книги он отнес в кафе, остались только библиотечные, которые ему выдали для данного семестра. И ноутбук, который ворчал сонно на тумбочке день и ночь, прямо у самого уха. Вои и все его вещи.
Рильке обклеил свою половину постерами и фотографиями музыкантов. Они все ближе подползали к половине Тахти, той, где стены были пустыми. Тахти не пытался придать своему фрагменту пространства какие-то черты. До сих пор казалось, что он здесь проездом. Ничего личного. Не надолго. Словно он был готов в любой момент сорваться и убежать в аэропорт, на первый же рейс до Верделя.
