Тори сидела за столом, уткнувшись в телефон. С кем-то переписывалась в соцсети. Это, конечно, было важнее реальности. Тахти даже говорить ничего не хотелось. Вернее, уже не хотелось. Он столько всего сказал, он столько пытался наладить связь, и в итоге выпадал в тишину всякий раз, когда что-то ей писал. Он писал, она не отвечала. А потом говорила, что не увидела, забыла, закрутилась и была занята.
Бла-бла-бла.
– Это как минимализм, – сказала Твайла, – выбрасываешь весь хлам и оставляешь только главное, а потом жизнь меняется.
– А похоже, кстати, – сказал Фине.
Тори старалась не встречаться с Тахти взглядом. Его так и подмывало подколоть ее, спросить, как ей фильм, понравился? Или спросить, когда она наконец ему ответит, или просто сказать какую-нибудь … колкость. Но он знал, что ей будет все равно, а ему станет только противней. Никто не виноват. Ничья вина.
– Мне нравятся вещи, – сказала Тори. – У вещей есть истории, они отражают нас. Без них мы кто?
– Люди, – сказал Тахти. – А вещи – это просто вещи.
– Человек без прошлого – как человек без тени, – сказала Тори. – И этим опасен.
– Это тебя напрягает? – Тахти посмотрел на нее, и она отвернулась. Уткнулась в свой телефон.
– Ч люблю книги, – сказал Сати. Он смотрел на Тахти, Тахти чувствовал на себе его взгляд. И был благодарен ему за то, что вовремя вклинился в беседу. – Книги всегда готовы поддержать и что-то рассказать, унести тебя далеко-далеко, туда, куда иначе ты бы никогда не попал.
Я бы предпочел огромной библиотеке самый дешевый билет до Верделя, подумал Тахти.
Вся его жизнь поместилась в один небольшой рюкзак, и он так и жил, не добавляя ничего к тому, чем пользовался. Немного одежды, минимум посуды, самые простые принадлежности для душа, фотоаппарат, ноутбук и телефон. Он мог собраться за пятнадцать минут. В любой момент. Например, вот прямо сейчас.
– Я, наверное, пойду, – сказала Тори. Она все так и сидела с телефоном в руках, – поздно уже. Завтра пар много.
– Да, давай, – Фине кивнул ей с улыбкой.
Он не заметил? Ему было неважно? Ну, она ведь не была его девушкой, ему-то что. Тахти натянул улыбку и выцедил обезвоженное «пока». Твайла тоже встала и стала собирать сумку. Они чаще всего так и ходили вдвоем. Может, жили вдвоем? Может, Тахти чего-то не знал?
Серый не улыбался. Ни с кем не разговаривал. Даже кофе до конца не выпил. Когда Тори коснулась его плеча и помахала на прощание рукой, он улыбнулся и тоже помахал ей рукой, но улыбка растаяла, как только они ушли.
– Пойдем, покурим? – предложил Сати.
– Да, – сказал Киану, – хорошая идея.
Сати покачал перед Серым ладонью и предложил покурить. Серый покачал головой. Фине уже стоял в дверях, Киану ждал их у стола.
Тахти тоже встал.
* Точно не пойдешь? – спросил Тахти.
Серый покачал головой.
* Идите.
Тахти всегда нравились часы, когда в кафе никого не было. Пустой зал, пустые стулья, полосы света на корпусе пианино. В воздухе еще чувствовалось движение людей, но тишина сгущалась, воздух остывал и успокаивался. Такая особенная тишина бывала только в тех местах, где целыми днями толпились люди, а потом уходили. У такой тишины был собственный звук, собственный цвет.
Он подошел к пианино. Клавиатура была открыта, ровный ряд пожелтевших клавиш – безмолвен. Тахти стоял перед клавишами и смаковал миг перед рождением звука, звонкий осколок тишины, тишина, которой только предстояло наполниться цветом. Стоя, он опустил ноту До первой октавы, как всегда, и после этого наиграл несколько разрозненных фрагментов. Звук, по-прежнему приятный, глубокий, наполнил зал, преломился, рассеялся и исчез, словно его и не было.
На полочке для нот лежали два предмета ассиметричной формы. Тахти не сразу понял, что это. И он уж точно не ожидал их увидеть здесь, на полочке фортепиано.
Слуховые аппараты.
Тахти осторожно приоткрыл дверь в кухню. Маленькая комната была залита светом – и это было странно, потому что обычно штора на окне была плотно задернута. Серый сидел на перевернутом ящике, солнечный луч полз по его сутулой спине. Он смотрел в окно, за которым в золоте купались крыши домов и темное, далекое море.
Тахти моргнул светом, и Серый обернулся. В его взгляде лежали блики, свет придавал ему отчужденное, незнакомое выражение. Разбитая губа опухла, пластырь на щеке выделялся белым пятном. Тахти протянул ему слуховые аппараты на раскрытой ладони. Секунду Серый смотрел на них, потом сгреб в кулак.
Со шкафа он достал синюю жестяную коробку, засунул в нее аппараты и закинул на самый верх, туда, где лежали только темнота, пыль и тишина.
Тахти сел на тот же ящик. Спина Серого была теплой. Он не отодвинулся, не шелохнулся. Желтый вечерний свет таял, становился багровым, сиреневым, сизым.
