На самом деле, в их комнате он почти не бывал. До самого вечера он торчал в фотопавильоне и пытался управиться с пилотным светом, чтобы уложиться в диапазон яркостей. На пленку он снимал давно, но никогда раньше не заморачивался возможностями передачи яркостей. И теперь бегал с экспонометром, одолженным у преподавателя, мерил падающий свет, не слишком понимая, что именно должен померить. На полу лежала тетрадь с формулами, и эти формулы ему ни о чем не говорили. Он в итоге снимал больше интуитивно, старался сделать постановочный свет мягче, а переход от света к тени более плавным. Он делал дубли с шагом в половину ступени. Он отдал на этот эксперимент целую пленку.
От киловатников в небольшом помещении становилось душно, жарко. Когда потом он выходил, даже тяжелый воздух коридора казался ему прохладным и свежим. Он выключал электричество с рубильника, запирал дверь, возвращал ключ в учительскую и спускался по лестнице на первый этаж.
Он шел медленно. Старый Zenit заметно прибавлял веса рюкзаку. Камера в металлическом корпусе, в толстом кожаном чехле. Из тех старых камер, к которым чехол привинчивался, и который только открывался во время съемки. И крышка так и болталась на фотоаппарате. Добротная, неубиваемая механика. Хорошая камера. Увесистая. Рильке ее как-то потягал на руке и сказал, что в случае чего ее можно использовать в качестве средства самообороны.
Тахти за день в павильоне напрыгался так, что даже просто идти было тяжело, куда там по лестнице. Он вспомнил про трость, которую спрятал под кровать, пока Рильке не видел. Он мог идти сам. Не нужна ему никакая трость.
Вечером он занавесил дверь в ванную шерстяным одеялом, самым плотным, какое только нашлось в общаге. Чтобы ни один луч света не проникал внутрь. Он делал все на ощупь.
На табуретке стояли в ряд катушки отснятой пленки. Он открывал их, поддевая ножом из столовой. Если получалось не погнуть катушки, он превращал их в многоразовые. В холодильнике пряталось целая бухта черно-белой кинопленки. Теперь он мог резать ее и заправлять в катушки сам, и получалось намного дешевле.
В ванной пахло метол-гидрохиноновым проявителем. На лесках он развешивал сушиться пленки и фотографии. Фотоувеличитель тускло отражал свет и напоминал космический спутник. Стопка бумаги в черном, не пропускающем свет пакете, пурпурные фильтры в потрепанной картонной коробке, пробные снимки. Таймером он никогда не пользовался. Доверял внутренним часам.
Когда прыгаешь с парашютом, отсчитываешь секунды четырехзначными числами. Тысяча один. Тысяча два. Тысяча три. И только потом дергаешь за ручку и открываешь парашют. Если этого не сделать, если считать так, как мы привыкли, раз-два-три, парашют можно открыть слишком рано. Например, прямо в самолете.
Это говорил ему отец. Научился, когда служил в военно-воздушных силах. И теперь Тахти взял это на вооружение в фотосъемке.
Тысяча один. Тысяча два. Тысяча три.
Щелк.
***
Рильке притащил пиццу – мясную, конечно. А заодно он притащил всех тех, кого встретил в коридоре, и они притащили с собой соседей, печенье, сахар и чайник. Тахти пришел в шумную тусовку в крохотной комнате, где висел запах табака, ношеных носков, пиццы пепперони и несвежего дезодоранта. Рильке сидел за их столом и любезно выковыривал мясо с двух кусков пиццы, чтобы Тахти тоже поел.
– Не повторяйте этот фокус дома, – сказал Тахти. – Тут нужна спецподготовка.
Рильке засмеялся. В результате получилось два куска полулысой пиццы с налетом сыра. Мясо он переложил на свои два. И получилось две горки из копченостей. Тахти пошел на кухню и сварил кофе в кастрюльке, чтобы на всех хватило.
– Кофе на ночь – самый вкусный кофе за весь день, – сказал Юстас.
– Тахти, ты душка, – сказала Нона и стала наливать всем кофе половником.
Шумная тусовка с музыкой закончилась далеко за полночь. Рильке упал на кровать и вырубился, едва коснувшись подушки. На столе осталась коробка от пиццы, немытые чашки, одноразовая посуда и крошки печенья. Горел верхний свет. Все еще играла музыка. Рильке спал.
Тахти сгреб в пакет весь мусор, смахнут крошки со стола, выключил верхний свет и лег поверх одеяла. В голове гудело, в уши словно напихали вату. Хотелось пить. И спать. И куда-то бежать, что-то делать. Он свернулся клубком, но заснуть не мог. Ныло колено. Он вспомнил про трость и отвернулся к стене. Если бы он ходил с тростью постоянно, нога бы так не болела. Но он может ходить и без нее. Может.
Обезболивающие. Бандаж. Транквилизаторы. От всего этого уже тошнило. Он встал, натянул кеды и вышел в полумрак коридора.
Тахти вышел на кухню ночью. Той же ночью на кухню вышел таракан. Очевидно, цели у них были схожие: найти чего пожрать. Тахти и таракан заметили друг друга не сразу. Тахти схватил полотенце и стал лупить по столешнице, таракан дал деру – с такой скоростью, с какой умеют давать деру только водители в боевиках и тараканы на ночных кухнях.
Пока Тахти лупил полотенцем столешницу, таракану удалось скрыться в неизвестном направлении.
