Вместо спальни Тахти свернул на лестничный марш. Тахти спускался медленно, под его ногами скрипели рассохшиеся ступени. Подвижные чернильные тени шагали вместе с ним нога в ногу. Дом поскрипывал и посапывал, он никогда не спал. Тахти понимал его. Ему тоже было не уснуть. Слишком тревожно, слишком шумно, слишком тихо. Слишком больно.
Он спустился на первый этаж, в гулкий полутемный холл, пустой, объемный, невообразимо огромный. На потертом кафеле графичными квадратами лежал лунный свет, неверный, ночной свет, с невозможно высокой световой температурой, выше семи тысяч по Кельвину. По дальней стене тускло светили бра. Стояла такая плотная тишина, что звенело в ушах.
Тахти вытащил из-под дивана хлопковое одеяло. Он спрятал его там, когда бродил по дому в прошлый раз. Сейчас он завернулся в него как в кокон, сел на ступени и прислонился спиной к балюстраде. По ногам тянуло холодом. Тахти свернулся компактнее, прижал к себе колени, чтобы дольше не замерзать. Наверх, в спальню, идти он не планировал.
Он часто не спал ночами. Иногда он оставался у Тори, и тогда лежал на спине без сна, пока она мирно спала с ним рядом, а он старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее. В общаге он просто выходил в коридор и бродил – когда мог, или просто сидел на ступеньках – когда было слишком больно идти.
Через витражные окна просачивался неверный, осколочный свет. Он казался голубым, очень интенсивным, он полз по полу и затекал в тени, и таял там, будто его пожирали пожиратели лунного света.
Тахти вытащил телефон. Днем он переписывался с Тори.
«Напишешь мне, когда освободишься?» – спросил он.
«Конечно!» – написала она. И добавила смайлик – кривенькую лягушку в набедренной повязке, сейчас все использовали эти дурацкие смайлики. У Тахти от этих лягушек были пупырышные мурашки.
«Обязательно напиши!» – написал он и не добавил никаких смайликов.
«Обязательно!» – написала Тори.
И не написала.
А он вообще-то хотел сходить с ней в кино. Вторую неделю хотел. Она говорила, что очень хотела посмотреть один фильм. Она говорила, что у них завал в институте. Она говорила кучу всякой фигни.
Вообще-то он знал, что она уже посмотрела этот фильм. Не с ним.
Тахти убрал телефон в карман. Он бы выбросил его в окно, но телефон не был виноват в том, что между ними выросла эта дурацкая пропасть.
Луна ползла по полу, пожирала чернильные тени. Тахти наблюдал, как она подползает к его кедам. Может, она и его пожрет заодно? Никто, небось, и не заметит.
***
Серого не было в кафе. Айна протирала кружки. Тильда тихонько переговаривалась с ней – слов было не разобрать. Киану листал книжку с иллюстрациями мышц и костей. Фине разглядывал книги, которые они недавно расставили по полкам. Тори посидела немного за столом, но когда Тахти сел напротив нее, встала и тоже пошла к шкафу.
– Сати, а где Серый? – спросил Тахти.
– Он скоро вернется, – сказал Сати, ничего не объясняя.
Он переминался с ноги на ногу, глаза бегали, а руки теребили ракушечные бусы. Он всем видом показывал, что хочет уйти от расспроса на эту тему. И Тахти не стал настаивать.
– А где Юдзуру? – попытал он счастья еще раз и спросил у Айны, когда забирал кружку кофе.
– Он сегодня отпросился, – сказала она. – Сказал, что придет попозже.
И тут облом.
Серый пришел в кафе с опозданием, уставший, одетый в рубашку и брюки, волосы были собраны в низкий хвост на затылке. На левой щеке пластырь, губа разбита. Он валился с ног от усталости. Он подошел к Айне, положил перед ней на стойку свой блокнот. Она стала читать, а он взял тряпку и принялся протирать столики. Без фартука, как был, в белоснежной рубашке.
Айна написала что-то, вышла в зал и протянула ему блокнот. Он прочитал и приложил руку к груди. Она налила ему чашку кофе, он остался пить стоя около барной стойки. Сати притащил его за руку к их столу и почти насильно усадил на пустой стул.
* Ты в порядке? – спросил Сати на языке жестов.
Серый кивнул.
* Может, поешь?
Серый покачал головой, потом коротко и невнятно провел рукой у лица:
* Спасибо.
– Киану, а ты не знаешь, правда такое? – Фине долго смотрел на Серого, и отвел взгляд, только когда заговорил с Киану. Серый мельком глянул на Фине и продолжил смотреть в свою кружку, сгорбившись, как старая черепаха. – Я где-то читал, что в детстве мозг формирует огромное количество нейронных связей, а потом часть из них исчезает? Это правда?
– Ну вообще да, есть такое, – Киану подвинул пальцем книжку, а сам то и дело посматривал на Серого. – Человек же вообще как пустой холст рождается, потом мозг начинает впитывать всю информацию и формировать нейронные связи. Но их получается слишком много, и где-то года в три часть удаляется, потому что ненужная.
– Ненужная? – переспросила Тори. – Почему?
– Ну, мозг же собирает все подряд, – Киану подбирал слова и говорил медленно, – и со временем не все из этого используется.
– Мозг освобождает место для нужного, получается? – переспросил Фине.
– Вроде того, – сказал Киану.
