С кем ты связан, с кем ты сидишь за одним столом на кухне? Кухня – это показатель близости. Только там, где хорошо, оказываешься на кухне.
Вот бы еще Серый не ходил вечно в бинтах и синяках. Но спрашивать бесполезно, Тахти пробовал. Упал, уронил, не заметил. Миллион дурацких отмазок. Ни слова правды.
Если бы Тахти знал – знал еще тогда, еще в тот день, еще в то время – что бы он сделал? Смог бы качнуть маятник в сторону лучшего завтра? Или так и продолжил бы идти куда в итоге пришел – к госпиталям, боли, бессилию?
Вероятность – это риторика. Он не мог знать заранее. Никто не может.
***
Киану начал скучать по ночевкам в одной спальне. Иногда он просыпался и заставал промежуточное время, когда свет был синим, тени глубокими, звонкими, почти стеклянными. Тогда он садился в постели и слушал дыхание спящих.
Комната казалась другой в это время. Привычные предметы выплывали из полумрака словно из полусна, из того полубредового состояния, что бывает грани яви. Книжный шкаф у стены заставлен книгами и морскими ракушками, из-за которых в комнате все время висит запах соли и йода, запах высохшего моря. Платяной шкаф, дверцы которого никогда не удавалось как следует закрыть из-за количества вещей. Разнокалиберные стулья и кресла вокруг старого кухонного стола. Спинки обвешаны одеждой, сумками и шарфами. Стол покосился и качается, если на него опереться. Полупрозрачные силуэты бутылок сгрудились у стены, вместе с чашками и тарелками, которые опять не отнесли в столовую. Матрасы, подушки на полу. Угольный обогреватель. Плед на подлокотнике. Металлическая коробочка из-под бельгийского шоколада, на подоконнике, среди ракушек и еловых шишек.
Сейчас, в общежитии, вроде все было похоже. В небольшой комнате помещались четыре узкие кровати, тумбочки, платяной шкаф около входа. Горы и пирамиды вещей заполняли каждый угол. То, что не помещалось, стояло в коробках, таких же крафтовых коробках, которые присылала ему Лола. Ночами он лежал и слушал дыхание спящих.
Так похоже. Снова общая комната, снова по сути приют. Сколько он уже жил вот так, без дома и адреса? Он научил себя улыбаться каждый раз, когда думал об этом. Ну вытащили его с того света, ну вышвырнули из дома, ну скитается он теперь из угла в угол как голь перекатная. Но жизнь продолжается.
Тео помогал ему, хотя знал всю его историю. Он мог бы ограничиться профессиональной этикой, здороваться и делать перевязки. А вместо этого помогал ему жить. Позже, в интернате, он старался ни с кем не сближаться. Но встретил Сати, Рильке и Серого, и стал четвертым братом. Одной из костей скелета. После той истории с полицией, после трагедии все изменилось, многому пришел конец. Но он и теперь считал их братьями. Всех троих.
И теперь, в меде. Он жил в общаге, он снова был среди людей. О прошлом он не рассказывал, списывая это на то, что вспоминать тяжело. Пара человек пытались устроить ему сеанс психотерапии, с которого он ускользнул. Хватит с него этих сеансов, его давным-давно выписали из кризисного отделения. Его и с учета сняли. И теперь ему оставалось просто жить.
Раненый целитель, сказал ему как-то Тео. Те, кто смог исцелить себя, находят в себе силу целить других.
Он не смог исцелить себя, его целил Тео. Тео, Сати, Серый. Рильке. А теперь еще Тахти. Фине, Тори, Твайла. Сам он не мог ничего, но он хотел помогать. Он хотел помогать другим жить. Как когда-то помогали ему, как ему помогали до сих пор.
Когда совсем не спалось, он вставал, вытягивал из пачки пару сигарет и уходил курить на общую кухню. Иногда, в ночи как эта, он варил себе кофе – самый дешевый кофе в замызганной исцарапанной кастрюльке, потому что турки в общаге не было. Горький запах тянулся по полу, заполнял сумрачное пространство. Он сидел на подоконнике и курил, черный силуэт на фоне сизых сумерек. Теперь он всегда носил одежду с длинными рукавами. Черные водолазки, черные свитшоты, черные свитеры.
– Не спишь?
Голос из темноты прозвучал неожиданно, и он вздрогнул. Он поправил рукава – натянул их до самых пальцев. Эту привычку он приобрел в интернате, и теперь не замечал ее.
Его напрягали ночные разговоры. Ночью все тайны выползают наружу, а любая броня теряет силу. Днем он мог прятаться в дела и белый халат. Ночью он был раздет и безоружен.
– Привет, – сказал он. – Будешь кофе? Там еще есть, в кастрюльке.
– Да ты маг и волшебник, – сказал Виктор. – Где, говоришь, кастрюлька?
– На плите, – Киану указал рукой в сторону замызганной четырехконфорочной плитки, у которой работало только две конфорки, – вон, видишь?
Огонек сигареты между пальцами подрагивал. У него теперь всегда тряслись руки. Моторика понемногу восстановилась после месяцев физиотерапии, но нервный мандраж остался. Тео утверждал, что он тоже пройдет, раз моторика в порядке. Это соматика, говорил он. Киану старался в это верить.
– Это чтобы тепленький, да? – Виктор налил себе кофе и чиркнул зажигалкой. – Ночь спасена. Спасибо, бро.
– На здоровье.
– Кстати, а ты знал, что у нас со следующего семестра начинается практика в кризисном отделении?
