– Нет, – Киану весь подтянулся на подоконнике, словно у двери уже стояли люди с шприцами и капельницами, – а кто сказал?
– Макс говорил, – Виктор сел на стул задом-наперед. – Они же с педиатрами сейчас на общие пары ходят, знаешь? Ну вот Улла, та которая вечно с хвостиком ходит, ну такая, помнишь? Короче Улла сказала ему, что вроде как расписание переставили. Я хотел в деканат сегодня забежать, там вроде Саша должна быть, а Саша всегда все знает, но не успел.
Он до сих пор был одет в джинсы и толстовку. Скорее всего, он только пришел. Виктор все время был где-то, с кем-то. На чужих квартирах, с кучей знакомых, в непонятно чьих машинах. Он часто возвращался среди ночи, иногда в стельку пьяный, иногда беспокойный и всклокоченный, иногда вырубался на диване в вестибюле, даже не сняв обувь. От него пахло то дорогим одеколоном, то перегаром, иногда одежда была перекошена, иногда из карманов вываливались смятые касари. Но на пары он являлся – в разной степени адекватности, но являлся. В морге он был из тех немногих, кто каждый раз оставался и слушал до конца. Нервы у парня были стальные.
Казалось, он знал весь город. В то время, как Киану не знал почти никого, Виктор знал всех. Он очень много говорил, его даже не надо было ни о чем спрашивать. Но ночью он был безопасный собеседник. Он никогда не лез в личную жизнь. Глубоко зарытые тайны его не интересовали. Из всех, кого можно было встретить ночью на общей кухне, Виктор был самым безопасным.
– Я не знал, – сказал Киану.
– Да и я не знал, – Виктор всплеснул руками и пролил немного кофе на пол. – Блин. Ща вытру. Короче, вот так. Ты, кстати, по терапии эту хрень написал? Ну чего там он просил, помнишь?
– Историю болезни? Так еще на той неделе надо было сдать.
– Я знаю, но я с ним договорился, что сдам на этой, – пояснил Виктор. – Он нормальный мужик такой. Сказал, тоже молодой был когда-то. Прикинь, да? Я ему там заливал, какой у нас завал по учебе, а он такой, мол, я тоже молодой был. Гуляй пока гуляется. Потом женишься, дети пойдут, уже не погуляешь. Прикинь?
– Повезло, нечего сказать.
– Мне вот предлагают на недельку в Ан-Лодалию махнуть, а я чет не знаю.
– В тур?
– Да, прикинь? Точнее, там дом у знакомых Виктора, ну который другой Виктор, не я, а друган Макса со школы. И можно там зависнуть, ничо платить не нужно, только билеты купить. У меня деньги-то есть на это, но просто сейчас эта психушка намечается, а потом надо будет сдавать практику, и хрен они меня допустят, если я свалю туда, как думаешь?
– Могут не допустить.
– Но идея-то класс, а? Там сейчас, наверное, тепло, купаться можно. Там же теплее, чем тут у нас?
– Вроде да, но там тоже снег бывает.
– Да? Да хрен с ним, со снегом. Интересно, а Вердель там далеко? Я б хотел туда. Гондолы, дома на воде, крутяк! Интересно, может мне кто-нибудь справку напишет? Вон Мари же делала себе справку, когда ей надо было домой на две недели поехать. Надо подумать. А ты?
– Я?
– Поедешь куда-нибудь на каникулы там, не знаю, к девчонке? Или просто куда-нибудь?
– Вряд ли, – Киану пожал плечами. Кофе он допил, и чашка стала холодной. – Скорее всего здесь останусь.
– В общаге? Тут же скучняк, все разбегутся. Че ты тут один делать будешь?
– Поброжу по городу, с друзьями встречусь.
– В этом вашем кафе?
– Как вариант.
– А что, прикольно вообще. А своди меня как-нибудь туда, а? Познакомь?
– Да без проблем.
– Реально?
– Реально.
– Спасибо, бро! Пойду я в душ, что ли. От меня чужими духами несет за километр, чувствуешь? Не могу уже. И поспать бы хоть пару часиков. Ты пока посидишь?
– Пока да, – Киану вытащил из-за уха вторую сигарету. – Покурю и тоже пойду.
– Ну давай, споки ноки, бро!
– Споки ноки, – Киану улыбнулся. – Бро.
***
Под потолком сохли мокрые пленки и фотографии, а в ванную иногда было не войти, потому что он там проявлял свои пленки или фотографии. Рильке наблюдал, как Тахти натаскивал в ванную увеличитель, баночки и ванночки, как нарыл где-то одеяло и закрывал им дверь. Как-то раз Рильке напросился посидеть там и посмотреть, как Тахти все делает, и в итоге половину вечера просидел в кромешной темноте, пока Тахти чем-то шуршал и гремел.
Потом он, правда, включил красную лампочку, от которой душевая стала выглядеть как кадр из фильма ужасов, и в этом кровавом полумраке возился с мутными бутылками и щипцами, топил в пластмассовых квадратных блюдцах кусочки бумаги, как сумасшедший химик, а выуживал отпечатки – как сумасшедший маг.
Это был занятный вечер, но одного раза Рильке хватило, и он больше не просился в ванную, которую Тахти теперь называл «мокрой».
В тот раз они бродили с Тахти по набережной. Низкий лесок, валуны, серый песок. Ветер дул с севера, в нем чувствовался запах льдов, родной земли, всегда покрытой снегом. Тахти шел медленно и Рильке казалось, что временами он прихрамывал, но он так его и не спросил об этом. Мало ли что у человека в жизни стряслось. А Тахти-то жизнь потрепала нехило, это сразу видно. Рильке такие вещи видел сразу. Что он сам, что Тахти хорошего в жизни не так много видели.
– А еще?
