К нему никого не пускали. С ним рядом были только врачи. Учтивые, спокойные, ловкие. К нему приходили медсестры, приносили еду, питье и лекарства. Он не хотел ничего есть, пытался отказываться, объяснять, что не голоден, а они не слушали и требовали, чтобы он съедал хотя бы половину. Ему давали в руки шарики и просили их сжимать, а руки ныли и не слушались. К нему заходил Теодор, садился на стул и заговаривал, а когда не получал никакого ответа, доставал блокнот и делал записи. Поначалу его присутствие настораживало, но постепенно Киану к нему привык.
Пару недель спустя юноша сидел на краю кушетки, свесив ноги. На нем была синяя больничная пижама с коротким рукавом. На запястье ему надели пластиковый браслет. Жалюзи были закрыты, через стекло было слышно, как шлепает по подоконнику дождь. Где-то вдалеке монотонно шумели машины. Гудела система климат-контроля. В коридоре слышались голоса, шаги, движение, жизнь. Кое-как он выплыл из безжизненного вакуума в зыбкую явь жизни.
Он посмотрел на свои перебинтованные руки, на пластырь от капельницы на левом предплечье. Пальцы были чуть теплые. Белый навсегда теперь будет ассоциироваться с красным.
Он встал, кое-как придержавшись рукой о край кровати, и подошел к окну. На окне стояла решетка, рама открывалась только на проветривание. Воздух за окном тек сырой и холодный, город шумел безразличным гулом.
Три месяца спустя юноша будет сидеть на стуле около окна. Ему будет холодно, но он этого не почувствует. На коленях будут лежать его тонкие руки, рукава толстовки он натянет до самых пальцев. Он теперь всегда будет натягивать рукава одежды до самых пальцев. Он будет прятать шрамы и следы от швов.
Ему предложат чай, но он откажется. Когда его о чем-то будут спрашивать, он ответит односложно. Представители службы опеки будут говорить с директором вполголоса. Он полистает папку из небеленого картона, сброшюрованную ленточкой. Выслушает их, кивая, о чем-то тихо спросит и снова кивнет. На его длинном столе почти не найдется бумаг, зато в шкафу за спиной все полки будут заставлены рядами папок и коробок.
Войдет хромой человек в черном. Пожмет руки собравшимся, улыбнется ему.
– Как тебя зовут? – спросит он мягким, негромким голосом.
Он ответит не сразу. Он будет смотреть на свои руки, он будет теребить манжеты толстовки.
– Киану.
– А меня Оску, – скажет человек в черном. – Я воспитатель. Пойдем, я познакомлю тебя с ребятами и покажу тут все.
Юноша встанет, пойдет вслед за ним. По лабиринту коридоров и лестниц, через холл, темный как дно океана, вверх по лестнице в дом, напоминающий ракушку. Люди из службы опеки не пойдут с ними, они останутся в кабинете. Чай в их кружках так и остынет, нетронутый.
***
Тахти добегался в куртке нараспашку и опять простыл. На учебу он ходил все равно. И в Старый Рояль он ходил все равно тоже. С полузаложенными ушами все звуки казались далекими и неестественными. Только на общении с Серым это никак не сказывалось.
Тахти и Серый меняли перегоревшие лампочки. Тахти стоял внизу и подавал ему лампочки, Серый балансировал на шаткой стремянке. На столе стояла рассохшаяся коробка, в которой вперемешку лежали перегоревшие и новые лампы накаливания. У части был стандартный цоколь, другие – миньоны. Некоторые лампочки не загорались даже тогда, когда они заменяли их совершенно новыми, из упаковки.
* Проводка, – сказал Серый.
Тахти иногда пытался представить, каково это, жить в постоянной тишине. Не слышать ничего. Ни поговорить, ни послушать музыку. Как-то Сати подошел к Тахти со спины, и Тахти не услышал из-за заложенных ушей, и подпрыгнул от неожиданности. Он и не подозревал, что так сильно полагался на слух. Как же обходился Серый?
У Серого на лбу белел лейкопластырь. Он старался прятать его под волосами весь день, но Тахти все равно заметил. А теперь, когда он закатал рукава, Тахти видел лиловые пятна на предплечьях.
* Что случилось? – спросил он.
Серый проследил его взгляд и пожал плечами:
* Споткнулся, – сказал он одной рукой, – упал.
///
Пространство внутри дома напоминало закрученную спиралью ракушку. Независимо от того, поднимался Серый по винтовой лестнице или спускался, ощущение появлялось такое, будто ввинчиваешься в глубь Дома. Чем ближе к цокольному этажу, тем гуще становился запах моря. Занавески качались на просоленном сквозняке, и казалось, что уже касаешься ногами фукуса у самого дна. Внизу воздух всегда стоял острее и жестче, холоднее, как холоднее под толщей воды. Он пах тем, заоконным морем. Этот запах не имел ничего общего с запахом моря в спальне на Пятом. Лунное море давно приручили, насколько вообще возможно приручить море. Натащили ракушек в подоле свитера, песка на ногах, натащили вещей, чтобы замаскировать пустоту. Чтобы не так было видно одиночество.
