– Ну так, – повторил Рильке. – Неважно.
Он не стал отрицать, что они знакомы. Это было очевидно. Детали он при этом тоже не стал уточнять. Настаивать или нет, вот в чем был вопрос. Тахти решил не настаивать. Возможно, однажды ему расскажут. Очевидно, не сейчас.
Колено практически не сгибалось. Тахти висел на поручнях и даже радовался, что Рильке ушел в себя и шагал впереди. Шел бы он рядом, наверняка начались бы вопросы. А это уже была тема, на которую Тахти не хотел говорить. Не задавай тех вопросов, на которые сам бы не стал отвечать. И он молчал.
Он старался не отставать, чтобы не заставлять Рильке оборачиваться и проверять, куда он там запропастился. Ступени оказались такие высокие и так их было много. И как он этого не замечал ни разу за столько дней подъемов и спусков?
Только спустя пару улиц Рильке немного пришел в себя и снова начал разговаривать. И даже шутил свои дурацкие шутки и сам же над ними смеялся. Тахти смеялся за компанию. Ему бы сейчас закинуться двойной таблеткой обезболивающего, завернуться в плед, подсунуть под колени подушку и лежать так, и чтобы никто его не трогал. Чтобы боль в ноге поутихла, чтобы подействовало обезболивающее. Вместо этого он шел по морозу пешком до общаги, потому что трамваи не ходили с самого утра, и на холоде колено болело еще сильнее.
В общаге Тахти стряхнул с плеч пальто и первым делом достал сумку с принадлежностями для душа. Так быстро, чтобы Рильке не успел за ним. Чтобы в душевой успеть снять бандаж до того, как Рильке придет и его раскроет. Он засунул бандаж в стопку вещей и даже успел нырнуть под горячую воду, когда Рильке зашел в ванную. Вода обожгла колени, а спиной казалась чуть теплой. Тяжелые капли били в спину, а Тахти никак не мог отогреться. Когда он вернулся в их комнату, Рильке лежал на кровати с ноутбуком на животе. Его лицо окрашивалось то белым, то голубым, то зеленым.
– Ты не спешил, – сказал Рильке.
– Просто замерз, – сказал Тахти.
– Никак ты не подружишься с севером, – Рильке ухмыльнулся. – Не получается у вас любви.
– Ни разу, – сказал Тахти.
Рильке часто шутил по поводу того, что Тахти никак не мог привыкнуть к местному климату. Иногда это доставало, а иногда Тахти был этому рад. В дни, подобные сегодняшнему, когда от ноющей боли в колене он не мог найти себе место, в такие дни за акклиматизацией он прятал настоящая причина.
Иногда Тахти думал просто сесть напротив Рильке и рассказать ему все, как есть. Что Рильке скажет? Как отреагирует? Разозлится? Бросит его? Будет шутить и издеваться? Или пожмет плечами? А может, скажет, чтобы Тахти шел к врачу? Или примет его таким, травмированным и разломанным? В конце концов, Ханс же не отвернулся от него после операции?
Но Ханс – это отдельный разговор. С тех пор, как Тахти помимо воли отправили на север, он потерял всякую связь с Ла’а. После той истории с перестрелкой он поменял номер, заметал следы, чтобы Соуры его не нашли, но вместе с тем потерял связь со всем прошлым миром. Теперь он ничего не знал про Ханса, про Ирсу, про их город. Изменилось ли там что-нибудь? Наверняка изменилось.
Тори знала. Единственная из всех – знала. Целовала его шрам с сожалением и любовью, а он чуть не плакал. Сказала, что история грустная, но ей все равно, ходит он с тростью или нет. Это вообще не главное. Но Тори – это тоже разговор особый. С ней они давно уже перешли ту точку невозврата, когда все ямочки и впадинки тела знаешь наизусть и покрываешь особой нежностью. Тори – это Тори. Что еще сказать.
Что до Рильке… Тахти все откладывал и откладывал разговор по душам и признание Рильке – в том, что он вынужден страдать от последствий травмы. И что, возможно, так будет всегда. Что так будет всегда – скорее всего.
Обезболивающие хранились тумбочке и в сумке. Если он сейчас будет греметь аптечкой, Рильке, скорее всего, спросит. А вот про плед не спросит точно. Поэтому Тахти совершенно безопасно завернулся в плед и устроился на кровати, поверх покрывала. Акклиматизация. Он просто замерз.
И холоду этому не видно конца.
///
Сати видел Серого в школьной форме впервые в жизни. Им ее выдали всем, но Серый ее не надевал даже в те редкие дни, когда ездил в школу. Линялые джинсы, серый свитер и угги – вот была его форма, на все случаи жизни. Сейчас на нем были черные брюки, выглаженная белоснежная рубашка и пиджак. Его волосы были расчесаны и собраны в низкий хвост, а с ногтей исчез обглоданный лак.
Вслед за Серым в спальню пришел Оску, тоже в костюме: черные брюки, белая рубашка, черный пиджак, галстук. После его вечной черной водолазки с джинсами он выглядел непривычно строго, даже пугающе. Сати выглянул в окно и увидел у ворот машину. Он ее уже видел однажды, когда в дом приезжали двое людей в серых пиджаках. В тот день Серого вызвали в кабинет директора, и они закрылись там: директор, врач, воспитатель, те двое и Серый. Они пробыли в кабинете несколько часов. Серый вернулся бесцветный, с трясущимися руками – и вырубился в спальне прямо за столом.
Сейчас за окном стояла такая же машина – из центра помощи глухим и слабослышащим.
