Он не знал, что именно чувствовал по этому поводу. Когда Теодор спросил, хочет ли он встретиться ненадолго с родителями, он покачал головой, и врач только кивнул. К нему не пускали ни родителей, ни Лолу, ни кого-либо другого. Врачи объясняли это тем, что ему пока нужно побыть одному, а на самом деле Киану и сам не хотел ни с кем встречаться. В каком-то смысле он был рад тому, что ему прямо сейчас не нужно ничего решать. И можно побыть в стороне от мира, который столько от него ждал. Который, по сути, ничего от него не ждал.
Теодор был приветлив. Он не настаивал на том, чтобы он обо всем сразу рассказывал. Он спрашивал, и если вопрос проваливался в молчаливую пустоту, они говорили о чем-нибудь другом, нейтральном, безопасном. Они говорили о музыке, о фильмах, обсуждали книги.
– Кем ты хочешь стать, не думал еще? – спросил он как-то.
– Отец хочет, чтобы я стал политиком.
– А ты сам этого хочешь?
Он помолчал.
– Не знаю.
Он помолчал еще.
– Наверное, нет.
Он помолчал.
– Отец все равно не позволит мне выбрать.
Теодор молчал довольно долго. Киану сжимал в руках эспандеры. Руки ныли.
– Если бы ты выбирал сам, что бы тебе хотелось делать?
Теперь он молчал долго, еще дольше, чем Теодор. Он знал ответ. Только выговорить, произнести вслух, все не решался.
– Я бы стал врачом, – сказал он, наконец.
Он долго лелеял в голове эту мысль. Помогать другим. Помогать другим жить.
Это было даже цинично. Лежать в кризисном отделении после попытки самоубийства и говорить, что хотел бы помогать другим жить. Он ждал, что Теодор над ним посмеется.
Теодор не посмеялся. Он кивнул очень серьезно.
– Отец все равно не позволит.
– Не думай сейчас об этом.
Киану отложил эспандеры, вытянул пальцы, потряс руки – и снова взял эспандеры. Пальцы кололо иголками, руки не слушались, каждый сеанс физиотерапии был связан с болью и неудачами. Но мелкую моторику можно было восстановить только так. Через боль, день ото дня. Постепенно станет лучше. Скоро он сможет нормально держать в руках вилку и нож. Ну или хотя бы ложку. Острые предметы ему теперь не скоро доверят.
– Если хочешь, могу рассказать тебе о медицине побольше, – Теодор улыбнулся и указал на свою форму. – Раз уж я сам врач.
– А можно?
– Конечно.
Он долго не решался задавать вопросы. Их было много, ему все было интересно. Но он слишком боялся, что Теодор предложил это чисто из вежливости, потому что был назначен его врачом.
– Еще чего, – беззлобно отозвался Теодор, когда он собрался с духом и сказал ему о своих предположениях. – Я предложил это, потому что я хочу тебе помочь. Не потому что я твой врач, а потому что я твой друг. Я надеюсь.
– Конечно, так и есть, – прошептал он, чуть не плача.
И тогда он стал спрашивать обо всем, что его интересовало. Теодор рассказывал очень подробно. Он говорил основательно, пояснял термины, которые он не понимал, и радовался новым вопросам. Он разрешал ему заходить в служебные помещения, когда они не использовались, и рассказывал о том, что там хранилось и для чего использовалось.
После выписки он переехал в интернат и жил теперь там. По плану реабилитации он должен был периодически приезжать в клинику, и тогда они разговаривали. Он оставался допоздна, ждал, когда Теодор закончит смену, и они шли в ближайший парк, а потом перекусить в кафе. Теодор рассказывал о том, как прошел его день, а он рассказывал про свой.
– Куда поедешь на праздники? – спросил как-то Теодор в конце ноября.
Шел дождь, и они не пошли в парк, а сразу спрятались в кафе. По стеклам текли прозрачные струи. Соседние дома почти растворились в дожде, было видно только размытые огни фонарей, витрин и окон. На столе лежали апельсиновые блики уличных фонарей.
– Останусь, – сказал он.
– В интернате? Скучно, наверное, будет.
Он пожал плечами, глядя в чашку с недопитым кофе.
– Там есть библиотека. Почитаю.
Теодор улыбнулся.
– Приезжай ко мне, – сказал он.
– Что?
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл услышанного.
– Приезжай ко мне на праздники, – спокойно повторил Теодор. – Я, правда, пару дней буду дежурить, зато в остальные дни буду дома. Приезжай.
– Почему я?
– Я тут думал, как хочу провести эти дни, и решил, что будет здорово, если ты приедешь.
У него кружилась голова. С тех пор, как он оказался в госпитале, никто нигде его не ждал. Да и дома не сказать, чтобы ждали. Точнее, не ждали совсем.
– Ты приедешь? – спросил Теодор.
Он осторожно кивнул. Глаза Теодора засветились, улыбка стала шире.
– Да, хорошо, – сказал он тогда вслух.
И улыбнулся. Впервые за много месяцев.
Он смотрел в пол. Было утро. Теодор варил кофе в латунной турке. В кухне висел горьковатый, теплый запах. Он все утро репетировал перед зеркалом, как он подойдет к Теодору и попросит его помочь. Сама идея просить о помощи, особенно у него, казалась неуместной. Теодор и так сделал для него так много. Сначала в госпитале, теперь вне его. Кроме Лолы он был единственным человеком, который от него не отвернулся. В интернате он тоже завел знакомых, но они совсем о нем ничего не знали. Они не видели его руки. Не было гарантии, что они останутся с ним, если узнают.
