А ведь началось все с невинной затеи встречаться здесь после курсов. И вот курсы они давно закончили, а кафе осталось. Стало тылом, точкой отсчета, точкой возврата, даже, думал иногда Тахти, домом. Они все были неустроенные. Жили кто у кого – у друзей, в общагах, у теть, у незнакомцев. Кто-то пытался что-то снимать, и чаще всего выходило слишком дорого и потому недолго. Наличие собственного угла, как правило, было весьма условным.
Хозяин кофейни, Триггве Андерссон, не возражал против их компании. Его вообще чаще всего не было в стране. Он долго жил за границей, и теперь наматывал мили между странами. Так и получилось, что их маленький клуб бродяг потолкался по паркам и кофейням и осел здесь, в старом здании с ветхой крышей, монументальной лестницей, остатками лепнины на потолке, в здании, где постоянно что-то нужно было чинить и которое периодически грозились снести. Дальше разговоров о сносе дело не шло, кафе без вывески продолжало работать, Триггве снова улетал за границу, а они засиживались здесь допоздна.
Брякнул колокольчик, и в кафе осторожно, осматриваясь, зашел Рильке. Тахти уже застегивал куртку. Серый сидел на корточках и подкручивал ножки у табуреток.
– Привет, – позвал Рильке негромко.
– Привет, – сказал Тахти.
Рильке осмотрелся, будто боялся, что кто-то нападет на него из-за угла. Серый сидел к нему спиной и не сразу почувствовал, что кто-то вошел. Он бросил взгляд через плечо, на секунду отвернулся, потом снова повернулся.
* Привет, – смазанным жестом сказал Рильке.
* Привет, – ответил Серый.
Он поставил на пол табуретку и стал протирать стол тряпкой из микрофибры. Рильке мял в руках перчатки. Тахти накрутил на шею шарф, а сам смотрел то на одного, то на другого. То, что они были знакомы еще до того, как их познакомил Тахти, уже давно было понятно. Не понятно было только, что между ними произошло или происходило – что-то, что проходило невидимым, тягостным напряжением. Они молчали, не глядя друг на друга, ни Серый, ни Рильке не двигались с места. Серый протирал и без того чистый стол, схватившись за тряпку, как будто это спасательный круг. Рильке переминался с ноги на ногу, рассматривал пол, а руки нервничали, мяли перчатки.
Тахти покачал ладонью, и Серый посмотрел на него. Его взгляд был напряженный и усталый.
* Иду домой, – сказал Тахти.
* Хорошо, – кивнул Серый, – пока.
* Береги себя. Спокойной ночи.
* Спокойной ночи.
Тахти пошел к выходу. Рильке посмотрел поверх его плеча на Серого, замер на пару секунд, потом кончиками пальцев вывел:
* Пока.
Тахти не видел, ответил ему Серый или нет. По тому, как тень улыбки на мгновение появилась в глазах Рильке, он предполагал, что да. Надеялся, что да.
***
Он делал снимки. Весь день. Они приехали по нужному адресу утром, вроде как на пару часов, но прошел уже обед, а конца и края работе не было. В какой-то момент из головы улетучились все мысли. Остались только люди, кадры, и даже камера уже ничего не весила. Тахти не были голоден, не устал, не нервничал, и ничего нигде не болело.
А когда съемка закончилась, резко, вспышкой, начала болеть голова. Спина. Ноги. Желудок. Плечи. До тошноты все кружилось вокруг. Тахти сполз по стене на пол, на колени, на четвереньки, на бок, лег и остался лежать.
– Классно получилось, да? – сказал он с улыбкой.
– Эй, ты чего?
– Дай мне чуть-чуть полежать, ладно? Я сейчас.
– Тахти, что случилось? Тебе плохо? Что нужно сделать?
– Да не, – Тахти покачал головой.
Он встал. Еще не все. Ещё не время падать. Он пошел вслед за коллегой. Они взяли кофе из автомата и еще полтора часа сидели у монитора и отбирали снимки.
Когда Тахти наконец вернулся в общагу, в свою комнату, было уже темно. Он стащил рюкзак и оставил его на полу посреди комнаты. Снял куртку и тоже оставил ее на полу посреди комнаты. Медленно он опустился на кровать. Медленно, потому что еле дошел. А еще потому что каждый наклон вызывал боль.
Он лег поверх покрывала, одетый. Голова гудела. Комната кружилась вокруг. В висках пульсировал ровный частый ритм. Но желудок больше не болел. Он так ничего и не съел, но желудок перестал болеть. Это хорошо. Он все равно не смог бы заставить себя встать – ни сейчас, ни через час, ни, скорее всего, вообще сегодня.
///
Серый сидел на подоконнике, свесив ноги. Окно было открыто, и с улицы тянуло сырым соленым воздухом. Серый надел оба слуховых аппарата и слушал море и ветер, хотя Сати не знал, как много он на самом деле слышал. Даже обычная речь для него была с трудом различима. Ветер? Море?
– В ракушках тоже слышно море, – сказал Сати.
– Оэ?10
– Если приложить ракушку к уху, ты услышишь шум моря.
Серый взял в руки ракушку побольше, приложил к левому, более сильному уху, и прикрыл глаза. Брови его сползлись на переносице – как всегда, когда он пытался сосредоточиться на чем-то или расслышать чьи-то слишком тихие слова.
Воздух с улицы тоже пах солью, но он всегда был чужим, он пах солнечным морем. Лунное море спальни давно уже приручили.
– Мэ11, – кивнул Серый.
