Стиснув зубы, Линь Чжи-ян пытался терпеть эту пытку, на как тут было выдержать! Невольно он взвыл, как недорезанная свинья, и начал молить о пощаде. Нянька тотчас же побежала доложить об этом, и ей было велено снять веревки.
С этого времени Линь Чжи-ян терпеливо переносил боль от бинтования ног и не смел уже больше перечить прислужницам. А они, видя, как он напуган, думали лишь о том, чтобы поскорее добиться желаемого результата и порадовать государя, и, совсем не думая о том, что чувствует Линь Чжи-ян, стягивали ему ноги бинтами. Несколько раз Линь Чжи-ян хотел покончить с собой, но прислужницы сторожили его днем и ночью; вот уже, право, получилось, как говорится, ни жить, ни умереть.
Незаметно для Линь Чжи-яна гной и кровь перестали сочиться из его ног, косточки высохли, и ноги стали значительно меньше. Волосы его, убранные в женскую прическу, умащивали разными маслами, и они стали блестеть. Тело ежедневно обмывали благовониями, так что кожа стала гладкой и чистой; густые брови его сделали изогнутыми, как молодой месяц; румяные губы подкрашивали алой, как кровь, помадой; лицо пудрили, румянили, так что оно было неотразимо красивым.
Государь то и дело посылал людей справиться о состоянии Линь Чжи-яна.
Как-то раз нянька доложила ему: — Ноги уже зажили.
Тогда государь лично поднялся наверх, чтобы удостовериться в этом, и увидел Линь Чжи-яна, лицо которого было похоже на цветок персика, талия — на нежную иву, глаза — на осенние воды, а брови — на далекие горы. Чем дольше смотрел государь на Линь Чжи-яна, тем сильнее влюблялся в него; и невольно он подумал: — Такая красавица была по недоразумению одета мужчиной, если бы не я, ее красота так бы и пропала понапрасну, никем не замеченная.
Достав нить жемчуга, государь надел его на Линь Чжи-яна. Прислужницы с поклоном пожелали им счастья. Взяв Линь Чжи-яна за руку, государь усадил его рядом с собой и начал гладить его маленькие ножки, вдыхать аромат, идущий от его головы и тела; гладил его и все не мог налюбоваться им.
До этого, узнав, что государь придет посмотреть на него, Линь Чжи-ян очень смутился; когда же государь усадил его рядом с собой и начал нежничать с ним, Линь Чжи-ян сгорал от стыда, не мог найти себе места и готов был умереть от этого позора.
Наконец государь вернулся во дворец; чем больше он думал о Линь Чжи-яне, тем сильнее он радовался. Тогда же был избран счастливый день: завтра Линь Чжи-ян должен будет войти в покои государя. По сему торжественному случаю государь приказал выпустить всех преступников из тюрьмы.
Линь Чжи-ян все думал, что Тан Ао и До Цзю гун придут спасти его; надежда то покидала его, то снова возвращалась, теперь он узнал, что завтра должен будет войти в покои государя, а от друзей все не было никаких вестей. Он подумал о жене, и в сердце его словно вонзили меч; много слез пролил он. Кости и жилы его ног от бинтования стали мягкими, и Линь Чжи-ян совсем не владел ими; он, как пьяный, ни шагу не мог ступить без помощи прислужниц. Теперь уже Линь Чжи-ян совсем не походил на того, каким он был раньше: это были два разных человека. Сердце его разрывалось от горя. Ночь накануне счастливого дня он провел в слезах.
Но вот наступил счастливый день. Все прислужницы поднялись раньше обычного. Они подрезали волосы на лбу{337} Линь Чжи-яна, причесали его, нарумянили и напудрили гораздо тщательнее, чем обычно.
Ноги его хотя и были еще чуть-чуть велики, но бинтование искривило их, сделало высоким подъем, так что алые туфельки с изображением феникса пришлись как раз впору.
На Линь Чжи-яна надели нарядное платье и нарядный головной убор, к поясу привязали яшмовые подвески и украшения, надушили его; и даже если он и не выглядел первой красавицей государства, то все же был очень красив и изящен.
После завтрака стали приходить другие любимицы государя, чтобы поздравить Линь Чжи-яна и пожелать ему счастья. После полудня прислужницы засуетились, начали оправлять наряды Линь Чжи-яна, ожидая, что вот-вот его позовут к государю. И действительно, вскоре вошло несколько придворных, неся в руках лампы с жемчужными подвесками; опустившись перед Линь Чжи-яном на колени, они сказали:
— Настал счастливый час. Просим госпожу проследовать сначала в главный зал, а по окончании приема у государя совершить обряд и вступить в свои покои. Пожалуйте в паланкин!
Линь Чжи-яну показалось, будто над его головой раздался удар грома, — в ушах все зашумело, а душа от страха ушла в пятки. Без лишних разговоров прислужницы подхватили его под руки и свели вниз, усадили в паланкин, который окружила толпа придворных, и понесли к главному залу; государь уже окончил прием; зал был залит сиянием светильников. Придворные поддерживали Линь Чжи-яна, который покачивался на своих маленьких ножках, как цветок от дуновения ветерка. Когда Линь Чжи-яна подвели к государю, ему пришлось согнуться, закрыть лицо рукавом{338} и пожелать государю многих лет счастья.
