Толстой, чувствуя себя не в своей тарелке, покраснел, не смея взглянуть ей в глаза, и вдруг, вскочив, выбежал из кабинета и вышел на улицу. «Какой характер, – думал он, – как она права, и тем не менее я просто трус, но спасти меня может только выгодная женитьба». Теперь он был свободен, но легче ему от этого не стало. Внутри у него всё горело от стыда из-за своего безволия и оттого, что он не посмел оборвать её и заверить, что сумеет оправдать её надежды. Ему было так тоскливо и противно, что у него даже мелькнула мысль: а не вернуться ли в дом, взять Туанетт за руку и вопреки всему объявить, что он женится на ней. «Но где взять столько денег, чтобы расплатиться с долгами? – И всё-таки кошки скребут на душе: думаешь одно, а жизнь распоряжается иначе», – словно пытаясь оправдать самого себя, с тоской подумал Николай Ильич. Утром, сказавшись больным, он не вышел к завтраку. Ёргольская, испросив разрешения у маменьки, уехала в гости к старшей сестре Елизавете.
– Не скажешь, Николай, что это Татьяна внезапно уехала к сестре?
– Думаю, маменька, соскучилась, она давно с сестрой не встречалась, – произнёс Толстой и, сославшись на дела, ушёл к себе.
В голове его бродили мысли: как там Туанетт, она, вероятно, с сестрой обсуждает его неверность, и опять он всем своим существом ощущал свою бедность и положение, в котором оказалась его семья.
В один из дней к ним заехал дядюшка Фёдор Иванович Толстой и, увидев потухший взгляд молодого графа, произнёс:
– Вы что-то, мон шер, совсем закисли или рукой на себя махнули! Не дело это, чёрт возьми, мужик ты. Прости, смотреть на тебя противно. Поедем в Английский клуб, сыграем!
– За меня, Фёдор Иванович, папенька всё проиграл, а я теперь думаю, как бы в долговой яме не оказаться.
– Безысходных ситуаций не бывает, надо только шевелиться! Ты ничего не слыхал о княжне Марии Николаевне Волконской?
– А чем она отличилась?
– Вся Москва гудит, что она имения свои раздаёт и деньгами сорит налево-направо. Чем, мил человек, тебе не партия? Да, она дева не первой молодости, но умница большая. Многие удивляются, почему я женился на цыганке. А всё потому, что эти женщины чище и целомудреннее, они не притворяются и если полюбят, то полюбят до конца, без всяких задних мыслей.
– Ты, часом, братец, не хочешь ли женить моего сыночка на цыганке? – с ехидством поинтересовалась старая графиня.
– Если он пожелает, то хоть сейчас! Но я говорю о дамах в гостиных, с припомаженными волосами, с подсунутыми чужими буклями и лепетом непонятно о чём. Это претит мне! Вот такой жены, матушка, я рекомендовать Николаю не желаю. А княжну Марью я недавно лицезрел, и, скажу тебе, в ней дышит сама искренность – а это дорого!
– Я её сейчас что-то не припомню.
– Поэтому я советую тебе познакомиться с ней!
– Не могу же, Фёдор Иванович, заявиться к ней в дом. Что она обо мне подумает?
– Было бы желание!
Пелагея Николаевна поняла, что её кузен не шутит, и, сделав недовольную мину, заметила:
– Николай достоин другой партии!
Фёдор Иванович взглянул на неё отсутствующим взглядом и, поняв, что говорить с ней бесполезно, махнув рукой, ушёл.
– Николай, это он серьёзно?
– Маменька, а что вы предлагаете?
– Разве в Москве мало достойных партий?
– Но я же сейчас не выезжаю в свет!
– Вот и я о том же!
В тот вечер граф Николай пытался вспомнить образ княжны Марии Волконской, но тщетно. Больше десяти лет он не был в Москве. Через несколько дней граф Толстой получил приглашение от княгини Екатерины Александровны Трубецкой посетить её в собственном доме на Покровке.
Подполковник граф Николай Ильич Толстой
Граф Толстой не узнавал родного города. Москва стала изящнее и стройнее, нежели прежде. Там, где были болота, созданы аллеи, улицы вымощены. Москва-река окаймлена гранитными берегами, появились красивые мосты, вырыты каналы и водопроводы и созданы роскошные фонтаны во многих частях города, снабжающие жителей чистой водой. Был снесён Земляной вал – старая таможенная граница города, и было положено начало созданию Садового кольца.
Приехав в Москву, граф Николай, несмотря на своё незавидное положение, незаметно для себя очутился в добродушном фамильном московском свете, в котором люди с известным рождением принимают доверчиво и радушно. Он понял, что дядюшка Фёдор неслучайно приезжал к нему и завёл разговор о княжне Волконской.
«Смогу ли я жить с ней, понимая, что она не красавица, тем более старая дева? – думал с волнением он. – Я до сих пор нежно отношусь к Татьяне». А внутренний голос с издёвкой шептал: «Если бы вы, граф, любили, то не предали бы её, а пошли на лишения! Но вы этого не пожелали сделать, а вздохнули свободно, когда она уехала к сестре. Чем, любезный, вы лучше её батюшки, который после смерти матери выгнал её из родного дома? Будьте хотя бы перед своею совестью правдивы!» «А как к этому отнесётся княжна? Но бывает, что и супруги расходятся, если чувствуют, что не подходят друг другу», – рассуждал граф сам с собой, пытаясь успокоить себя.