– Вот и неправда, – парировал Безхудов, – вы ждёте графа Николая Ильича, которого любите всей душой.
– Никого не касается, кого я жду, и вас здесь видеть не желаю, посему уходите!
– Я хочу знать: почему я вам не нравлюсь? Я ведь не хуже графа Толстого.
– Подо мной треснула ветка, мне стало страшно и стыдно, что подслушиваю чужой разговор, и я сразу же убежал, – констатировал Митя. – Скажи, Николенька, а наш папа правда любит Юлию Михайловну?
– Этого я не знаю и вам, Митя, не советую забивать себе голову ненужными вопросами. Думаю, что папа не будет вами доволен, узнав о вашем интересе, так как это касается только взрослых.
– Я понимаю, поэтому и спросил у вас, а не у тётушки или бабушки.
Братья поняли и больше к этому вопросу не возвращались.
Услышав об этом, Лёвочка тоже ни у кого не стал спрашивать про любовь папа к Юлии Михайловне, но тем не менее обратил внимание, что тётя Жюли, как звали её домашние, часто приезжает к ним с сыном Володей, ровесником Николеньки, который был очень самоуверенным и хвастливым отроком. По его ухваткам, ему всё было нипочём. Как-то, гуляя с братьями в имении и подойдя к нижнему пруду, он заявил, что ему ничего не стоит перепрыгнуть его.
– Попробуйте, – подначил Серёжа.
И Володя, ни секунды не колеблясь, прямо в одежде разбежался и прыгнул.
«Неужели перелетит?» – с замиранием сердца подумал Лёва и увидел, как гость плюхнулся в воду прямо на середине пруда.
Причём, ни капли не конфузясь, самоуверенно заявил, что он просто слабо разбежался. Братья, рассмеявшись, пошли играть без него.
«Конечно, нет, – убеждал себя Лёва. – Мало ли, что ей нравится папа, но он был женат на маман и любил только её. Но она же умерла, а Юлия Михайловна – красивая дама, и тем не менее папа до сих пор верен маман, иначе он давно бы женился на Огарёвой». И с этой мыслью он заснул.
Дети играли в прятки.
«Где бы спрятаться, чтобы не сразу нашли?» – подумал Лёва и побежал хорониться среди шуб и бекеш. Вдруг затрезвонил колокольчик. Фока отворил дверь, и вошёл огромный детина в широкой шубе, а следом за ним вкатился комочек.
– Доложи, мил человек, барину, что я его срочно хочу видеть.
– Сию минуту, Александр Алексеевич.
– Узнал.
– Как не узнать, ваше сиятельство, – помогая ему раздеться, сказал Фока.
Через минуту граф появился в передней.
– Граф Николай Ильич, не обессудь, Христом Богом прошу, – опускаясь перед ним на колени, взмолился вошедший. – Помоги, возьми на воспитание мою внебрачную дочь Дунечку, в долгу не останусь, не откажи!
– Встаньте, Александр Алексеевич, и пройдёмте в мой кабинет, там всё и обсудим.
Прасковья Исаевна в это время размотала плед и сняла шубку с комочка, и Лёва увидел неимоверно испуганную девочку. Во всей фигуре её было такое напряжение, как будто её хотели ударить.
«Что же у дяди Александра произошло, что он решил расстаться со своей дочерью?» – подумал Лёва и направился в гостиную.
Присутствующие были возбуждены и ждали, когда папа выйдет из кабинета. Николай Ильич вместе с гостем появился в гостиной и сообщил всем, что Дунечка Темяшева отныне будет жить и воспитываться в его семье и он просит детей относиться к ней как к родной сестре. Туанетт приказала устроить девочку в своей комнате.
«Как же так, – думал Лёвочка, – неужели дяде Саше Темяшеву недорога его дочь Дунечка, что он привёз её жить к нам?» Если про любовь папа к тёте Жюли он спросить у Туанетт не решился, то про приехавшую девочку поинтересовался:
– Тётушка, неужели дяде Александру не жалко расстаться со своей дочкой?
– Если бы ему Дунечку было не жалко отдать, то он бы её отвёз в Воспитательный дом, а он привёз её к нам и попросил папа не только заботиться о ней, но и учить и воспитывать её вместе с вами.
– А что, маман у неё нет?
– Мать у неё есть, но она сейчас сильно болеет.
– А если не выздоровеет, то она останется у нас?
– Да. «Что-то Туанетт не хочет говорить. Видимо, я ещё не всё понимаю, и, когда Дунечка привыкнет к нам, она сама нам расскажет, что произошло у неё дома».
Жара в июле в Ясной Поляне установилась неимоверная, и домочадцы старались скрыться в доме. Но и в комнатах не веяло прохладой. Старая графиня приказала занавесить тяжёлыми портьерами окна и, обвязав голову мокрым полотенцем, лежала на кровати.
– Гаша, – капризно верещала она, – помашите на меня. И Гаша, сама обливаясь потом, безропотно выполняла все её просьбы.
– Всё сибаритствуете, тётушка!
– Кто это? – вздрогнув от неожиданности, с испугом произнесла графиня Пелагея.
– Это я, ваш племянник Фёдор.
– Откуда вы появились?
– Из града Москвы, там сейчас такое пекло. Вот я и вспомнил о вашем райском уголке.
Старая графиня, увидев разрисованного, полуголого, с кудрявой головой и бакенбардами в ладонь шириной, которые простирались до середины толстых щёк, с чёрным пронзительным взором и в белых подштанниках Фёдора Ивановича, зажмурилась и, осенив себя крестным знамением, с придыханием прошептала:
– Гаша, кто это? Не по мою ли душу дьявол явился, или я в бреду?
– Неужто вы меня и вправду не признали, тётушка?
– Американец, что ль?