– Он самый, маменька. Фёдор Иванович ночью приехал. Простите, что известить вас не успел, – сказал Николай Ильич. – Сейчас он соизволил с детьми в индейцев поиграть.
– Так пусть на воле, в лесу в таком виде и бегает, а зачем в доме старуху пугать?!
– Так я должен, милая тётенька, поздороваться с вами.
– Должен, должен… – в сердцах проговорила она. – Приведи себя в надлежащий вид, тогда и нанесёшь визит.
– Хорошо, хорошо, маменька, мы уже уходим и просим вас не тревожиться, – гладя её по голове и успокаивая, произнёс сын.
А Фёдор Иванович, не думая извиняться и не обращая внимания, что прислуга и дворовые смотрят на него с неким испугом, с гиком летел вместе с детьми к нижнему пруду. Заметив на пруду плавающих диких уток, он вручил Николеньке лук и приказал с трёх раз попасть в одну из них. Все пущенные Николенькой стрелы пролетели мимо цели. Тогда Фёдор Иванович сам взял в руки лук и первой же стрелой поразил утку. Птица крякнула и поникла головой. Один из крестьянских ребятишек нырнул в пруд и через минуту вручил дичь графу.
– Отнеси, дружок, на кухню повару, мы её в обед откушаем. Так, други мои, не пойдёт! Настоящий гусар – это воин и охотник! Или вы желаете быть кисейными барышнями?
– Конечно, нет! – за всех произнёс Николенька.
– Эй, Ивашка, – обратился Фёдор Иванович к своему денщику, – достань-ка червонного туза и прикрепи вон к тому столбу.
Отсчитав десять шагов и взяв лук в руки, он натянул тетиву и выстрелил. Все увидели, что стрела попала точно в сердцевину туза.
– А теперь ты, Николенька, пальни.
Из пяти пущенных стрел две попали в цель.
– Уже неплохо. Теперь ты, – приказал он Серёже.
Как тот ни выцеливал, попасть в карту не сумел. Неудачно стреляли и Митя с Лёвой.
– Вот вам, други мои, вместо того чтобы бить баклуши, перво-наперво научитесь стрелять из лука. Когда я был на Алеутах, там каждый малыш умел поражать белку в глаз, чтобы не испортить её шкурку. Вы уже почти гусары, а стреляете в молоко, плохо!
За обедом, хорошо откушав, Толстой, не выдержав, расстегнул свою дорогую рубаху с волнистыми оборками, открыв грудь, на которой была нарисована красно-синяя птица, сидящая в кольце. В зависимости от того, куда граф Фёдор нагибался, птица крутила головой.
– Дядюшка, – покраснев, робко спросила Машенька, – а вы – живая картина?
– Получается, что так, – не удивляясь её вопросу, простодушно ответил граф.
– Ты бы, срамник, хоть детей не пугал!
– А что, вы правда испугались меня? – с улыбкой поинтересовался Фёдор Иванович.
– Нет, даже занимательно, – смело смотря в глаза, произнёс Серёжа.
– Вот видите, тётушка Пелагея, уж не такой я и страшный. Желая переменить разговор, старая графиня поинтересовалась самочувствием графини Апраксиной.
– А что может произойти с этой сливной лоханью?
– Что ж это вы, сударь, так пренебрежительно о старой даме отзываетесь?
– А как можно благородно выразиться о человеке, который, обладая немалым капиталом, требует, чтобы ей слуги подносили то, что не доели гости? Поэтому я её так и величаю и, кстати, не постеснялся сказать ей об этом самой. Николай, а что это за столом я Дмитрия не вижу?
– Он сегодня всю ночь так стонал, зубы у него что-то разболелись, – заметил Николенька.
– Зубы, говоришь? Николай, прикажи принести мне два батистовых платка, расшитых лиловой каймой, именно батистовых, – повторил Фёдор Иванович и направился в кабинет отца семейства.
Через несколько минут вышел с этими платками и обратился к Туанетт:
– Завяжите этим платком голову мальчику, что принесёт облегчение, другой же платок поможет ему уснуть.
И правда, на следующее утро Митя проснулся совсем здоровым.
На детей граф Толстой произвёл сильное впечатление. Учитель оборудовал им специальное место, где они могли тренироваться в стрельбе из лука, а Николенька стал уделять большое внимание верховой езде. И сколько было радости, когда мальчики научились стрелять точно в цель, а старший брат в очередной поездке на охоту самолично подстрелил двух куропаток. Из беседы с тётушкой Туанетт Лёва узнал, что после окончания кадетского корпуса Фёдор Иванович отправился в кругосветную экспедицию на трёхмачтовом шлюпе «Надежда» под командованием капитана-лейтенанта Ивана Крузенштерна. Но полностью совершить плавания не смог, так как не желал подчиняться командиру. Был высажен на берег на Алеутских островах. Несколько месяцев жил в каком-то племени, там его так художественно и татуировали. Потом больше года добирался до Петербурга пешком. В двенадцатом году вступил в народное ополчение, принимал участие в Бородинском сражении и был ранен. Ему вернули награды и присвоили звание полковника Преображенского полка. А Лёвочка на всю жизнь запомнил этого самобытного родственника.