Языков ушёл, а Николай Ильич размышлял о создавшейся ситуации. Вдруг, паче чаяния, дети останутся полными сиротами. Младшей, Машеньке, только шесть лет, а Лёвке – восемь. Он решил серьёзно сделать предложение Татьяне Александровне Ёргольской выйти за него замуж, заменить мать его детям и никогда не оставлять их, тем более что он знал: она любит его с юности. В молодости они поклялись никогда не разлучаться. Но жизнь распорядилась по-своему. После смерти папеньки он был разорён, и возникла нужда искать выгодную партию. Брак оказался счастливым, но коротким. Мари внезапно умерла. И как будет протекать его болезнь, неизвестно. Он хотел было послать камердинера за Туанетт, как она внезапно сама вошла в кабинет.
«Что значит – родство душ», – подумал граф и радостно улыбнулся её приходу.
– Как ваше самочувствие, Николя? Все обеспокоены тем, что вы не были на завтраке.
– Прихворнул малость, к обеду обязательно покажусь. Туанетт, радость моя, послушайте меня внимательно.
– Я, сударь, всегда полна внимания к вам, – с улыбкой произнесла она, присев на край дивана.
– Туанетт, вы знаете мою судьбу, знаете, почему мы не обвенчаны, но сейчас нам ничто не препятствует, чтобы мы стали мужем и женой. Тем более что я вижу, как вы привязаны к детям, и они не представляют жизни без вас, особенно Машенька и Лёвка.
Услышав слова графа о предложении вступить с ним в брак, Ёргольская растерялась. Она хорошо знала мнение маменьки по этому вопросу, а также видела нешуточную болезнь Николая. Скандал, который мог разразиться в доме, отрицательно повлияет как на детей, так и на всех домочадцев. Возвратившись к себе, она задумалась и написала Толстому о своих чувствах: «Избавьте меня, пожалуйста, от великодушных предложений, которые будут бесполезны и которые я не могу и не хочу принять. Вместе с жестоким сожалением об отказе от вашего почётного предложения я буду хранить всегда в своём благодарном сердце воспоминание о благородном доказательстве уважения, которое вы мне дали. Это единственное счастье, оставленное Богом в моей жизни, в моём одиночестве, и им я обязана вам. Я, значит, должна отказаться от этой последней надежды, поданной мне вашей душой, столь благородной и столь прекрасной». Прочитав её ответ, переданный камердинером, Николай Ильич прекрасно понял её дипломатический ход. «Истинно, она великий человек! Другая давно собралась бы и уехала, тем более что сестра Елизавета всегда рада её принять, а Туанетт не хуже родной матери заботится о моих детях, отдавая им весь пыл своей огромной души».
Завтрак заканчивался, и дети, посматривая в окно, крутились и ёрзали, готовые сорваться и бежать на улицу, благо мороз был небольшой и столько удовольствий их там ожидало.
– Маменька, – проговорил Николай Ильич, – вечером приехал из Москвы Николай Михайлович и сообщил, что он снял вместительный дом на Плющихе. В нём десять комнат, всё приготовлено для нашей встречи, и я думаю, если вы, маменька, не возражаете, на днях можем тронуться в путь.
– Да, Николай, я с тобой согласна. Праздники закончились, да и пока морозы умеренные, можно выезжать.
– Ну чего, соколики, притихли? Николеньке с Серёжей и Митей пора приступать к серьёзным занятиям, и младшим детям не помешает пожить в городе. Так что, ребятки, начинайте собирать свои книжки и игрушки, – сказал шутливо папа, и все сидящие за столом весело рассмеялись.
Лёва обратил внимание на Николеньку, который мгновенно стёр с лица беззаботность и добродушие и что-то важное прошептал Серёже. Они встали и направились в свою комнату. Лёве стало неимоверно грустно оттого, что придётся расставаться с любимой охотничьей собакой Стрелкой: её же в Москву не возьмёшь; и кучер Николай Филиппович обещал покатать на Сергунке. Теперь он тоже готовится к отъезду, и ему не до катания. И Лёва решил пробежаться по своим заветным местам в Ясной. Кто знает, когда он сюда вернётся.
«У старших братьев теперь другие интересы, они готовятся поступать учиться, и им сейчас не до наших игр. Нам с Машей надо привыкать быть одним, – с грустью подумал Лёва. – Неслучайно они сразу же ушли собирать свои книги и тетради». Он встал и, быстро одевшись, вышел на улицу. Деревья, облепленные снегом, переливались серебром в лучах яркого солнца. Вокруг ковровым пластом лежала белоснежная равнина. Лёва зажмурился от прямых солнечных лучей и, забежав в тень, стоял, очарованный зимней красотой.
«И зачем папа придумал уезжать в Москву…» – с сожалением подумал он, но, тут же представив, сколько новых интересных впечатлений ждёт его в дороге и городе, успокоился.