19 июня 1837 года, утром, Николай Ильич получил письмо, в котором говорилось о том, что возникли новые осложнения с госпожой Карякиной по поводу Пирогово. Граф, ни минуты не раздумывая, взял необходимые бумаги и в сопровождении двух слуг срочно выехал в Тулу. Расстояние в сто шестьдесят одну версту проехал менее чем за сутки. День был очень знойный, и, преодолевая недомогание, граф Толстой посетил несколько государственных учреждений. Чиновники Вознесенский и Васильев обещали вечером зайти к нему в гостиницу с ответом.
– Просмотрев внимательно поданные вами документы, хочу заверить, что всё оформлено и уплачено вами сполна и больше по этому вопросу можете не беспокоиться, а претензии госпожи Карякиной совершенно беспочвенны, – заверил его зашедший к нему господин Васильев. – Чтобы вы полностью успокоились, я сейчас пройду к нотариусу господина Темяшева, а вас прошу подойти чуть позже.
Через некоторое время Толстой отправился к Темяшеву, но, не дойдя до его дома несколько шагов, потерял сознание и упал. Владелец соседнего особняка, губернский регистратор Орлов, увидел и подбежал к нему. Люди подняли его и внесли в ближайший двор. Прибывшие доктора Г. В. Миллер и И. А. Войтов, а также штаб-лекарь Ананский констатировали смерть от кровяного удара…
Графиня Александра Ильинична находилась в комнате матери и наблюдала, как бабушка расспрашивала старшего внука Николеньку о прошедшем экзамене. Он сидел подле старушки и старался внятно отвечать на её странные вопросы.
– Ты, батюшка, мой табак не просыпай, – обратилась она, протягивая старческую с узловатыми жилами руку к табакерке, которой играл внук.
Вдруг табакерка выскользнула из рук, но Николенька сумел её поймать, прижав подбородком к столу.
– Ты бы лучше учился, а то всё балуешься, – назидательно заметила бабушка.
Но ему это показалось так смешно, к тому же он чихнул и засмеялся ещё заливистее. Улыбнулась и Александра Ильинична, и все засмеялись.
– Вечно шалости! Гаша, убери табак, – утирая слёзы смеха, сказала бабушка.
В это время Александра Ильинична услыхала скрип сапог подходившего к двери человека и, оглянувшись, увидела Семёна Ивановича Языкова с бледным, испуганным лицом, делавшего ей знаки. Она вышла к нему.
– Матушка! С графом Николаем Ильичом произошло что-то нехорошее.
Из комнаты выскочил Лёвочка и, схватив Языкова за пояс, не видя его лица, стал прыгать перед ним, прося:
– Крёстный, подкинь!
– Лёва, не до тебя, ступай!
Бабушкина девушка Феёклуша выбежала и спросила:
– Что такое?
– Ничего, ничего, – ответила графиня и направилась с Языковым к передней.
– А вот что такое, – услышала она сзади голос Николеньки и визг хорошенькой Фёклуши, которую он обнял и поцеловал.
К вечеру неизвестность разъяснилась. В Москву прискакал камердинер Толстого Матюша и сообщил, что граф умер в Туле. Он шёл по улице, упал, и его не успели донести до пролётки, как он помре. Кроме бумаг, при нём ничего не нашли.
Услышав о смерти своего любимого сына Николя, бабушка, неподвижным взглядом уставившись на камердинера Матвея, прохрипела:
– Чего несёшь, дурак! Проспись, а потом приходи. – Но, видя, что он стоит словно прикованный, снова скорее прошепелявила, чем сказала: – Не верю. Это неправда.
И Гаша, стоявшая рядом с бабушкой, по наитию поняв, что старая графиня сейчас упадёт, подхватила и еле-еле дотащила её до дивана. Принесла ей попить, но графиня, ничего не замечая, оттолкнув поданную ей чашку, продолжала твердить:
– Не может быть! Не может быть!
Туанетт, читающая здесь же, в гостиной, от неожиданной вести уронила книгу, побледнела и стала судорожно развязывать находящийся на шее батистовый шарфик, как будто ей не хватало воздуха. Развязав, поднесла его к лицу, по которому градом текли невольные слёзы, и стремительно ушла из гостиной. Тётушка Александра, узнав о смерти брата, с горьким сожалением произнесла:
– Ну почему же не я?!
Увидев оцепеневших детей, подошла к Николеньке, приказав ему срочно собираться в Ясную. Камердинер Матвей, встрепенувшись, доложил, что экипаж готов.
– Серёжа! Передай Татьяне Александровне, что я с Николенькой уехала, – проговорила Александра Ильинична.
– Хорошо, тётенька, – тихо ответил он.
Лёва, скорее поверив словам бабушки, что этого не может быть, подошёл к сестре Маше, которая внутренним чутьём поняла, что это – страшная правда, и не могла пока осознать, как они будут жить без папа. В доме наступила такая тишина, словно в храме перед началом службы, когда вот-вот откроются царские врата и прозвучит торжественный возглас дьякона: «Благослови, владыко!» Лёве страстно захотелось увидеть отъезд старшего брата с тётушкой Аннет.
«Может быть, и меня возьмут», – с затаённой грустью подумал он, но, выбежав на улицу, понял, что они уже уехали. Он заглянул в гостиную, но там были только бабушка с Глашей. В девичьей тоже все оцепенели, и горько плакали Аннушка и Прасковья Исаевна. Разыскав Машу, которая находилась месте с Туанетт, Лёва сам себе пытался внушить, что Матюша ошибся, сообщив о смерти отца; скорее всего, он находится в лазарете и ещё может поправиться.