«Вот чёртова баба, никак не успокоится! Спасибо, губернатор понятливый человек, а впрочем, вряд ли она угомонится, от такой фурии любого сюрприза можно ожидать», – с некоей тревогой подумал Толстой.
Из-за неважного самочувствия по утрам граф долго оставался в кабинете. Он заметил, что старшие сыновья, Николенька и Серёжа с Митей, с первых дней в Москве серьёзно стали учиться, а вот младшие с трудом привыкают к городской жизни. Ему даже недавно пожаловался Лёва, что они гуляли с гувернёром в одном красивом саду, а когда пошли туда на второй день, их не пустили, объявив, что этот сад – частное владение и посторонним вход в него не разрешён.
– Папа, мы тоже графы, почему же нам нельзя заходить в чужой сад?
– К тебе же, Лёва, в дом чужие люди не приходят. Так и здесь: в частный сад без разрешения хозяина заходить нельзя.
– Так если я правильно понял, папа, в городе многие жители не знают, кто мы такие, и не обращают внимания на нас, как в Ясной?
– Конечно, в городе проживают тысячи людей, и они знают только своих близких, а до других жителей им нет никакого дела.
– Жаль, – грустно произнёс Лёва и весь день был хмур и задумчив.
В один из зимних дней Николай Ильич посадил младших детей в санки и повёз кататься по Москве. Отец привёз их на Поклонную гору и рассказал, как Наполеон ждал, что его встретит депутация из князей и бояр и поднесёт ему ключи от города. Но этого не произошло. Через некоторое время, войдя в Москву, сопровождающие французского императора заметили, что отдельные дома горят, а уже к ночи в городе разразился сильнейший пожар. Наполеон вскоре вынужден был уехать из Кремля, так как в центре Москвы стало нестерпимо жарко и трудно дышать от едкого дыма. Император пере ехал в Петровский замок, где и находился, пока не принял решение уйти из города. Отец привёз детей в Кремль. Так по мере сил отец знакомил детей со своими родными местами.
Граф Николай Ильич проснулся в своём кабинете и боялся пошевелиться. Вчера весь день нестерпимо кололо в лопатке, и он долго не мог угомонить эту боль, но потом, свернувшись калачиком, сумел уснуть, а сейчас как будто чувствовал себя отдохнувшим и молил Бога, чтобы вчерашняя боль не вернулась. Со стаканом воды в кабинет вошла Татьяна и попросила выпить микстуру, прописанную доктором Беером. Граф по инерции хотел повернуться и встать, но тут же остановился, осторожно взял чашку, выпил и только потом, приподнявшись, медленно присел. Боли не было, и граф Николай улыбнулся и поблагодарил Татьяну за заботу и поддержку. Она в ответ улыбнулась, заверив его, что в дальнейшем всё будет прекрасно, главное, не надо падать духом.
«Почему маменька такая глухая и равнодушная? Неужели она не понимает, что мне, кроме Татьяны, никаких других красавиц не надо? Дети её любят, и она, по сути дела, заменила им мать. Права кузина Варвара: умри я – и они останутся полными сиротами, и страшно то, что юридически Ёргольская на них прав не имеет и опекуном быть не может. Сестра Алина – прекрасный человек, чего не могу сказать о Полине, она вся в маменьку, такая же эгоистка! – Ему хотелось спуститься и серьёзно поговорить с маменькой, а может быть, даже и проявить настойчивость, жёсткость и настоять на своём решении, но в то же время он понимал, какая буча сразу же поднимется, хоть святых выноси. – Маменька упрётся как баран, не желая слушать никаких доводов и не думая о будущем, будто мы вечные. Тяжело и боязно говорить с ней, а сделать по-своему, вопреки её воле, я боюсь. Главное, и Татьяна это хорошо понимает, поэтому и отказала мне. Удивительная женщина! Всю жизнь её знаю и ни на минуту не перестаю восхищаться ею. О лучшей жене и не мечтал. Боже, как я любил её в юности! Только юность достойна правильно выбрать себе друга, только она не обманет, ибо хрупкая юная душа, не привыкшая к лицемерию, расчёту и лжи, видит своим ясным, незамутнённым взглядом тот истинный жемчуг в душе. И только условности света, суета и пустота вынуждают менять взгляды и предавать любимых. И это гнетёт меня! Я кожей чувствую, что, как бы она хорошо ни относилась ко мне, в глубине души она осуждает меня, хотя никогда и никому об этом не расскажет. Но я счастлив, что мои дети привязаны к ней, и её влияние на их воспитание больше всех других. – Граф подумал о своём увлечении соседкой Огарёвой, вспомнил её томные взгляды и воздыхания, и ему стало так мерзостно и стыдно за себя, что даже в одиночестве его словно всего передёрнуло судорогой. – Дожил до седых волос, а всё изгаляюсь, как молоденький петиметр! – Он был так зол, в первую очередь на себя, за то, что боялся потревожить маменьку, и за своё бессилие. – Как хорошо, что всё идёт само по себе, только куда?» Николай Ильич позвонил в колокольчик и приказал камердинеру, чтобы завтрак ему подали в кабинет.