– Твоими устами, Лёва, да мёд бы пить, но это – горькая правда.
– И что нам теперь делать? – тихо проговорил Лёва.
– Жить, и только жить, – твёрдо произнесла Ёргольская, прижав к себе детей, и они горько заплакали.
С той минуты, как Лёвочка узнал, что не стало отца, ему не хотелось находиться в доме. Он рвался на улицу, где, как ему казалось, он встретит папа. Да и на бабушку было тяжело смотреть, когда она с утра приказывала открыть кабинет и даже временами звала Николая, а то вдруг впадала в прострацию и кричала:
– Не верю! Не верю!
Только горничная Гаша, обняв её за голову, лелеяла, как младенца, уговаривая полежать или немного пройтись. Как-то в один из таких бабушкиных приступов её компаньонка Татьяна Михайловна, строго прикрикнув на бабушку, с присущей ей прямотой заметила:
– Вы, матушка, зря беснуетесь! Он здесь всё видит, и утверждаю, что не одобряет вашего поступка.
– Как – здесь? – встрепенулась бабушка. – Почему же он тогда не покажется?
– Душа его, милая, сорок дён с нами находится и только потом отправляется на небо.
– Мне он сам нужен, а не душа его! Как я теперь без него?
– Грех, Пелагеюшка, так рассуждать, и мы скоро к нему пойдём!
– Скорей бы! – Бабушка смотрела в окно, и невольные слёзы текли по её щекам, но она их не замечала.
Через несколько дней дети вместе с Туанетт пошли гулять. Дойдя до Тверского бульвара, где прогуливалось немало людей, они влились в этот поток и тоже шли не спеша, разглядывая публику. Вдруг Туанетт окликнула одна из проходящих дам.
– Вас что-то, сударыня, не видно. С графом Николаем я на днях беседовала, а вы совсем не выезжаете, так нельзя, – щебетала она.
– Граф Николай Ильич скоропостижно скончался, – тихо произнесла Ёргольская.
– Не может быть, – словно испугавшись чего-то, прошептала она и тут же покинула их.
Лёва вместе с Туанетт удивлённо посмотрел вслед удаляющейся даме и подумал: «Как же так? Неужели у неё не нашлось ни слова соболезнования, а может быть, она, как и я, не верит в уход папа?» Они продолжали свой путь, и вдруг Лев увидел сидящего к нему спиной мужчину, решил, что это папа, но, приблизившись, понял, что ошибся. Возбуждённый, он подбежал к Туанетт и попросил, чтобы они пошли домой:
– Туанетт, скажите: зачем мы приехали в эту несносную Москву? Я очень хочу в Ясную.
– Я тоже хотела бы там оказаться, – с горечью прошептала она, – но мы не можем оставить Николеньку и Серёжу, да и вам, Лёва, необходимо начинать учиться.
С внезапным уходом графа Николая Ильича управляющий обратился к его сестре, Александре Ильиничне, но та сразу же направила его к Ёргольской, которая была в курсе всех хозяйственных яснополянских дел. Старая графиня Пелагея Николаевна теперь редко появлялась в гостиной, находясь в основном в своей комнате или в постели. Графиня Александра с ещё большей лаской смотрела на Ёргольскую, говоря:
– Какое счастье, что ты у нас, Танюшечка, есть. Я так не приспособлена к жизни, что порой не позови меня покушать – я и это забуду. А здесь дети, хозяйство, просто не ведаю, куда бросаться. Ты истинная наша палочка-выручалочка, спасибо тебе!
На рождественские каникулы 1840 года младшие дети вместе с Туанетт ждали приезда старших братьев, Николая и Сергея, вместе с тётушкой Александрой. 12 января, в Татьянин день, у Ёргольской были именины, и по заведённой в Ясной Поляне традиции этот праздник отмечали всей семьёй. Дети готовили подарки, чтобы в день именин их преподнести любимой тётушке.
– Ура, приехали! – радостно закричал Митя, увидев в окно из детской комнаты остановившийся у крыльца дормез.
Из большой кареты легко выскочили Николенька с Серёжей и помогали вылезти тётеньке Александре. Дети побежали в сени встречать гостей. Улыбающийся Фока распахнул дверь, помогая графине Александре Ильиничне подняться по ступенькам крыльца и тут же счищая с её сапог налипший снег, при этом беззлобно ворча на дворника:
– Князя на вас, окаянных, нет. Совсем обленились, даже не удосужились хотя бы около дома снег расчистить, я уж не говорю о «прешпекте».
Кузьма, дворник, оправдываясь, пролепетал:
– Дык всю ночь валил, окаянный, разве успеешь!
– Я и повторяю, что обленился, спишь, как медведь в берлоге. Немедля расчищай, а то управляющий Андрей твою спину расчистит.
Братья, обступив Николая, тоже помогали ему снять шинель и, увидев мундир с золотыми пуговицами, пришли в ещё больший восторг. Татьяна Александровна, радостно обняв золовку и поцеловав её, приказала провести в комнату для гостей приехавшего с ними французского гувернёра Сен-Тома.
Строгий распорядок, заведённый ещё князем Волконским, а затем графом Толстым, после его смерти и смерти старой графини Пелагеи Николаевны теперь не всегда соблюдался. Когда же вся семья Толстых собиралась в доме, всё шло по-старинному.