Лёва заметил, что все очень внимательно слушали его, а у тётеньки в глазах стояли слёзы, и она, растроганная, встала, подошла к нему и сказала:
– Спасибо, мой мальчик, прекрасные стихи, а главное, они у тебя написаны твоим добрым сердцем. Ещё раз спасибо!
Лёва также был ошеломлён тем, что гувернёр Сен-Тома, к которому отрок относился с большим предубеждением, попросил разрешения переписать его стих, для того чтобы прочитать у тётушки, княгини Горчаковой. Гувернёру Сен-Тома вспомнился недавний разговор в Ясной Поляне с семинаристом Поплонским, который занимался с младшими детьми, и его утверждение о братьях: «Сергей хочет и может, Митя хочет и не может, а Лев и не хочет, и не может!» «Любим мы делать скоропалительные выводы, – подумал он. – Шутишь, сударь, Лев не так бездарен, как кажется. Ленив, не спорю, но кто из нас не ленив? А о бездарности рассуждать не стоит!»
1841 год.
«Господи, мы уже четвёртый год живём без графа Николая Ильича Толстого, – с грустью подумала Ёргольская. – Как рано он ушёл, а мне до сих пор не верится, да и не только мне. Двенадцатилетний Лёвочка часто вспоминает папа, а иногда в толпе со спины хватает за руку незнакомых мужчин, ошибочно принимая их за отца. Опять лето жаркое, всё выгорело. И хотя с крестьяне в этом году должны что-то собрать, но это такие крохи, что придётся что-то продать, чтобы поддержать их семьи. Да и нам самим надо будет ужаться в расходах, чтобы безбедно прожить этот год. Что-то никаких известий нет от кузины Александрин, которая два месяца назад уехала помолиться в Оптину пустынь. Пора бы ей возвратиться. Не сегодня завтра уедут на учёбу в Москву старшие дети, Николай и Сергей».
Не прошло и десяти лет, как жена Николя Мария после рождения пятого ребёнка скоропостижно умирает. И тут он просит не оставить его с детьми одного. Она видит и понимает, что военная служба, вой на и плен не прошли для него даром. Незадолго до смерти он делает ей предложение: стать его официальной женой. Но ей и так хорошо! Она не желает вновь слышать шипение маменьки за спиной и отказывает ему, при этом добавляет, что детей никогда не оставит! Все заботы и тяготы по содержанию и воспитанию пятерых детей ложатся на хрупкие плечи сестры Николая, Александрин, и её. Но она счастлива и готова с несказанной радостью тянуть эту лямку, тем более что дети любят её…
На веранду, где в кресле сидела Ёргольская, вошёл Николенька и подал ей конверт:
– От тётушки Александры.
В записке графиня Остен-Сакен срочно просила приехать в Оптину пустынь Татьяну Александровну вместе с Николаем.
«Видимо, что-то произошло», – с тревогой подумала Туанетт и приказала закладывать коляску.
– Собирайтесь, Николя, поедем в монастырь.
– Тюнечка, голубушка, возьмите меня, я очень хочу увидеть тётеньку Александру, – взмолилась одиннадцатилетняя Мария.
– Собирайся.
К вечеру они уже были в монастыре. Служка провёл их к келье, где жила баронесса Остен-Сакен. В ней был полумрак, и, войдя, они не сразу её увидели. Монах, чуть в стороне от кровати, громко читал молитвы. Увидев родных, умирающая Александрина заплакала от радости.
– Всевышний призывает к Себе, – заплетающимся языком прошептала она.
Маша, спрятавшись за спину Татьяны Александровны, не решалась подойти к кровати тётеньки Александры.
– Горько мне, что ты, Танюшечка, одна остаёшься с детьми.
– Ничего, Пелагея поможет.
– Повремените писать Полине о моей смерти, – с трудом произнесла Александра.
Она хотела ещё что-то сказать Татьяне, но, задышав тяжело, смежила веки, и через минуту её не стало. 30 августа 1841 года погребена она была на кладбище монастыря.
Возвращаясь после похорон тётушки Александрины из Оптиной пустыни, Николай вдруг заметил:
– Её уход преждевременен!
– Вы о чём, Коко?
– Я один из старших детей, остальные – мал мала меньше, и, кроме вас, Туанетт, ни одного родного лица.
– Но я, пока жива, буду с вами, а потом… есть тётушка Пелагея в Казани.
– Это далеко и несущественно, – проговорил Николай.
И опять Ёргольская, выразительно посмотрев на него, подумала: «Почему воздержаться писать Полине? Она всё равно рано или поздно узнает об уходе своей сестры Александры и может обидеться, что ей сразу же не написали об этом».
– И тем не менее, – повторила Ёргольская вслух, – надо написать Пелагее Ильиничне о случившемся и попросить, чтобы она взяла опеку над детьми.