– Вот видишь, а ты утверждаешь, что не любит. Это плод твоего обострённого воображения. Успокойся! В аренду станцию я бы брать не стал, одна головная боль, а прибыль копеечная. Сядь и серьёзно подумай: чего ты хочешь от жизни? Ничего не приходит ежесекундно, надо работать и усмирять свои прихоти. Это ты умеешь! Дорогой мой, ты уже не юноша, пора поразмыслить и определиться. Обязательно посоветуйся и прислушайся к старшему брату, – наставлял его по-дружески приятель Дьяков.
Лев был в полном смятении. «Как так, – думал он, – мне идёт двадцать четвёртый год, я полон сил, я хочу приложить свою энергию и волю для хорошего, хочу, чтобы меня знали и уважали, но пока везде терплю фиаско! Почему? Непонятно. Иные, не прикладывая усилий, выходят в люди и становятся известными, а может, мне это просто кажется?» – с горькой досадой думал он.
Сани, на которых он ехал в Москву, вдруг так тряхнуло, что он едва не вылетел на дорогу, и словно пробудился. Тракт был накатанный, обсыпанные снегом и инеем столбы стояли как часовые. «Что это со мной? Может, я и правда заблуждаюсь? Бросаюсь из одной крайности в другую, а надо остепениться, – вновь размышлял он. – Слово какое-то не моё: что значит “остепениться”? Звучит как “остановиться”, а я не могу стоять! Я хочу жить сейчас, пока во мне клокочут силы, пока мне хочется сделать что-то необыкновенное. Так делай! – продолжал рассуждать он сам с собой. – А ты строишь воздушные замки, надо обуздать себя и трудиться до седьмого пота, тогда, глядишь, что-то и получится!»
Лошади бежали дружно, только временами позванивал колокольчик, словно подсказывая ему: «Думай, работай».
В Москве жизнь началась по заведённому кругу. Он опять стал вести дневник, как бы отчитываясь перед самим собой. Зима 1851 года пролетела как одна минута. И, по сути дела, ничего не изменилось: денег как не было, так и нет! Временами перечитывая то, что написал, Лев только сокрушался о несбывшихся планах. «Очутиться в кругу игроков? Чтобы опять, в очередной раз проиграться?! Попасть в высший свет и при известных условиях жениться? Только на ком и для чего? Найти место, выгодное для службы? И тот же вопрос: какое?» – снова остались одни вопросы без ответов. Перелистнув страницу, увидел: «Писать историю моего детства», а воз и ныне там. Одна, пожалуй, разумная мысль от 28 февраля сего года: «Мучило меня долго то, что нет у меня ни одной задушевной мысли или чувства, которые обусловливали бы все направления жизни, – всё так, как придётся; теперь же, кажется мне, нашёл я задушевную идею и постоянную цель: это – развитие воли; цель, к которой я давно уже стремлюсь, но которую только теперь осознал не просто как идею, а как идею, сроднившуюся с моей душой».
Теперь Лев постоянно, день за днём ведёт записи, в которых без утайки рассказывает о лени и своих промахах. Весна, как всегда, благотворно действует на него, и он возвращается в Ясную Поляну. Его с радостью встретили близкие и, конечно, тётенька Ёргольская. Они много беседуют, и он в апреле отмечает: «Она очень добра и очень высокой души, но очень односторонняя…» И тут же сетует: «Мучает меня сладострастие». И далее: «Чтобы узнать, вырос или нет, надо стать под старую мерку. После четырёх месяцев отсутствия я опять в той же рамке… В отношении лени я почти тот же. Сладострастие то же. Уменье обращаться с подданными – немного лучше… Но в чём я пошёл вперёд, это в расположении духа»[3].
Понимая, как младшему брату тяжело обрести себя, Николай Николаевич приглашает его поехать с ним на Кавказ: «Я думаю, что не пожалеешь, ну а если сильно затоскуешь, то всегда сможешь вернуться в родные пенаты».
Подумав, Лев соглашается, и в мае они отправляются в путь!
Перед отъездом вся семья собралась у Льва в Ясной Поляне. Во главе стола сидела тётенька Ёргольская, а вокруг – все братья и сестра Маша.
– Лёва, помнишь, как в 1841 году, перед отъездом в Казань к тётушке Полине, – задумчиво проговорила сестра Маша, – я не могла отойти от своей дорогой Тюнечки? – И вдруг, не ожидая от себя такой прыти, подскочила к Туанетт, обняла её и поцеловала.
Татьяна Александровна от такой неожиданной ласки зарделась и опустила глаза, чтобы сидящие не заметили её смущения.
– А как по дороге в Казань, у Иверской часовни, где наш поезд остановился помолиться перед дальней дорогой, ты сбежала, – напомнил брат Сергей, – и тебя несколько часов все искали и волновались?
– Ты прав, братец, расставание с Тюнечкой было для меня настоящей трагедией. Я хотела верить, что меня не найдут и я останусь с ней. Да я и сейчас не хочу с ней расставаться, – снова целуя её, произнесла Маша.
– Не верится, что это было десять лет назад, – проговорила Татьяна Александровна. – Вы стали взрослыми, самостоятельными людьми и сами определяете свою дальнейшую жизнь. И как она сложится, зависит только от вас, дети мои. Сейчас, как и прежде, вы все дороги для меня.
– И вы, тётенька, для нас – всегда самый близкий и дорогой человек, – серьёзно заметил старший брат Николай.