Продолжая путь из дома в Южную армию, Лев был полон радужных надежд. Дома, в имении, был относительный порядок. Братья, сестра Маша, любимая тётенька Туанетт были счастливы видеть и слышать его. А что самое упоительное и неповторимое – все дворовые и те крестьяне, которых он встретил, были несказанно рады его приезду. Близкие ему люди не просто любили его, а гордились им. Правда, сам он большей частью оставался недоволен собой, и было отчего: многое из его задумок пребывало пока в проектах или черновиках, а массу исписанных листов он безжалостно уничтожал. Даже те рукописи, которые порой Ванюша по его просьбе переписывал и даже, находясь на Кавказе вместе с барином, иногда читал своим знакомым. Им нравилось, а Толстой при следующем прочтении приказывал их сжечь.
– И чего, Лев Миколаевич, вам вдруг не повидились эти записи? Вы раз за разом всё корпите и корпите над новыми писаниями, хотя и прежние были недурны!
Из Ясной его провожали брат Митя и Ёргольская. По дороге он заехал в имение Щербачёвка, принадлежащее брату, и, заметив в хозяйстве запущенность, был удивлён инертности брата, неспособности его приструнить хотя бы дворовых, которые болтались по дому, не зная, чем заняться. Что уж говорить о ведении всего хозяйства. Лев вспомнил, как после окончания университета Митя желал улучшить положение своих крестьян и обсуждал этот вопрос вместе с ним. «Куда всё девалось?» Лев вдруг почувствовал себя неловко, когда вспомнил, как сам страдал этим же прожектом, мечтал вмиг всё исправить и стать идеальным помещиком, но из этого ничего не получилось. Можно сказать, сам бежал из Ясной в Москву, и если бы не тётенька Татьяна и старший брат Николай, которые убедили его поехать на Кавказ, где он стал офицером, неизвестно, как сложилась бы его дальнейшая жизнь.
Брат Митя жаловался, что многое в его начинаниях не ладится. Лев молчал, только брат Николай знал о его истинных муках и переживаниях. Разве ему, Льву, легко было, когда он волонтёром ходил вместе с братом Николаем в поход, где чуть не погиб, когда снаряд, пущенный абреками, попал в колесо их орудия, около которого он находился? А ожидание офицерского звания, когда все документы были отправлены, но ни один высокий чин не мог толком объяснить, в чём дело? Только и спасало творчество, но разве обо всём этом расскажешь Мите? Не поверит!
Сейчас, когда он направлялся в армию, и не просто в армию, а именно туда, где шли сражения русской армии с турками, на стороне которых выступали англичане и французы, он не знал, останется ли жив. Знал лишь одно: что в тяжёлую для России годину он, как и его покойный отец в 1812 году, должен быть в первых рядах, находиться на поле сражения.
По дороге Лев размышлял о судьбе Мити. Вспомнил, что в детстве он восхищался братом Серёжей, любил Николеньку, а Митенька почему-то оставался в стороне, хотя хорошо помнил, как завидовал ему, когда тот прекрасно перевёл «Юношу у ручья» Шиллера. «Дмитрий, – думал он, – учась в университете, стал очень религиозным. Ел постное, не пропускал церковной службы и стал относиться к себе ещё строже. И самое главное, как и старший брат Николай, обладал чертой совершенного равнодушия ко мнению людей о себе. Не танцевал, не ездил в свет, носил один и тот же студенческий сюртук с узким галстуком. Он даже говел не в модной университетской, а в острожной церкви и дружил с бедным студентом».
14 марта 1854 года Толстой прибывает в Бухарест, и уже на следующий день его тепло принимает командующий армией князь горчаков, который даже надеется, что Льву предложат должность адъютанта при командующем. Но сам граф констатирует, что с этой просьбой ни к кому обращаться не намерен. Позднее ему объявят, что звание прапорщика не позволяет занимать эту должность. Кто-то из офицеров пошутит: «Нет адъютанта без аксельбанта». Его определили в 12-ю артиллерийскую бригаду и направили служить в местечко Ольтенице, назначив состоять офицером по особым поручениям при Управлении начальника артиллерийских войск в Бухаресте генерала Сержпутовского.