Накануне Одаховский должен был сопровождать адмирала Корнилова для осмотра бастионов, но сказался больным и направился в медчасть за справкой, сославшись на сильную головную боль. Как командир он для Толстого перестал существовать.
– Пойдёмте, господин майор, лучше сыграем в карты. Днями вы меня знатно обыграли, а сегодня мне желательно отыграться!
– Пойдёмте, пойдёмте, – осклабившись от радости, пропел Одаховский и моментально достал карты…
На вольное поведение Толстого в Севастополе обращает внимание и полковник Глебов, который считает его башибузуком[7], но в то же время отмечает, что он желает у него командовать батареей. Лев постоянно просился на самые опасные участки в Севастополе и неоднократно нёс дежурство на 4-м бастионе, или, как его называли сами солдаты, бастионе смерти.
От своей цели рассказать о Севастополе Толстой не отказывается, показывает героизм солдат и офицеров в разных фазах развития его обороны и отмечает в дневнике, что будет описывать всё правдиво, а подслащать ничего не станет.
Очень показательны в этот период жизни его записи в дневнике:
«28 января 1855 года.
Два дня и две ночи играл в штосс. Результат понятный – проигрыш всего яснополянского дома. Кажется, нечего писать – я себе до того гадок, что желал бы забыть про своё существование».
«11 апреля 1855 года.
4-й бастион. Очень-очень мало написал в эти дни “Юности” и “Севастополя”; насморк и лихорадочное состояние были тому причиной. Кромке того, меня злит – особенно теперь, когда я болен, – то, что никому в голову не придёт, что из меня может получиться что-нибудь кроме chair à canon и самого бесполезного (пушечного мяса)».
«14 апреля 1855 года.
Тот же 4-й бастион, на котором мне превосходно. Вчера дописал главу “Юности”, и очень недурно. Вообще работа “Юности” уже теперь будет завлекать меня самой прелестью начатой и доведённой почти до половины работы. Хочу нынче написать главу “Сенокос”, начать отделывать “Севастополь” и начать разсказ солдата о том, как его убило…
Боже! Благодарю Тебя за Твоё постоянное покровительство мне. Как верно ведёшь Ты меня к добру. И каким бы я был ничтожным созданием, ежели (бы) Ты оставил меня. Не остави меня… Боже! Напутствуй мне, и не для удовлетворения моих ничтожных стремлений, а для достижения вечной и великой неведомой, но сознаваемой мной цели бытия».
«31 мая. 26-го взяты Селенгинской, Волынский и Камчатский редуты. Я был в Севастополе на другой день и убедился, что он не падёт. Командование моё доставляет мне довольно много забот, особенно денежные счёты. Я решительно неспособен к практической деятельности; и ежели способен, то с большим трудом, которого не стоит прилагать, потому что карьера моя не практическая. Дней с пять планы сочинений и толпы мыслей всё более и более шевелятся во мне. Неужели я не могу приучать себя к деятельности и порядку? Испытываю себя в последний раз. Ежели снова я впаду в равнодушие, беспечность и лень – я соглашусь с тем, что я могу только работать урывками, и не буду пытаться. Теперь же возобновляю франклиновской журнал: 1) лень, 2) раздражительность, 3) необдуманность, 4) тщеславие, 5) беспорядочность, 6) бесхарактерность».
«17 июля.
Здоровье хуже. Ничего не делал. 3 правила:
1) Быть чем есть: а) по способностям – литератором, б) по рождению – аристократом. 2) Никогда ни про кого не говорить дурно. 3) Рассчётливым в деньгах».
«25 августа.
Сейчас глядел на небо. Славная ночь. Боже, помилуй меня. Я дурён. Дай мне быть хорошим и счастливым. господи, помилуй. Звёзды на небе. В Севастополе бомбардировка, в лагере музыка. Добра никакого не сделал, обыграл Корсакова. Был в Симферополе».
«2 сентября.
Неделю не писал дневник. Проиграл 1500 руб лей чистыми. Севастополь отдан. Я был там в самоё моё рождение. Нынче работал над составлением описанья хорошо. Должен Розену 300 руб лей и лгал ему».
«17 сентября.
Вчера получил известие, что “Ночь” изуродована и напечатана. Я, кажется, сильно на примете у синих за свои статьи. Желаю, впрочем, чтобы Россия имела таких нравственных писателей; но сладеньким уж я никак не могу быть и тоже писать из пустого в порожнее – без мысли, главное, без цели. Несмотря на первую минуту злобы, в которую я обещался не брать пера в руки, всё-таки единственной, главной и преобладающей над всеми другими наклонностями и занятиями должна быть литература. Моя цель – литературная слава. Добро, которое я могу сделать своими сочинениями. Завтра еду в Королес и прошусь в отставку, а утром пишу “Юность”. Добра не сделал никому. Зла – много: 1) Красовского оскорбил, 2) Щепина оскорбил, 3) Алёшку не навестил. Денежные дела вот в каком положении. Мне должны 2200, я должен 200. Из дома имею получить в течение года до 2500 чистых. Денег налицо – рубл. 8».
«21 сентября.