В письме тётеньке Татьяне и старшему брату Николаю Лев не стыдится и сообщает: «Ты знаешь, Николенька, что время, предшествующее сражению, – самое неприятное, это единственное время, когда есть досуг для страха, а страх – одно из самых неприятных чувств. К утру, с приближением момента действия, страх ослабевал, а к трём часам, когда ожидалась ракета как сигнал к атаке, я был в таком хорошем настроении, что, ежели бы пришло известие, что штурма не будет, я бы очень огорчился.
И вдруг, как раз за час до назначения штурма, приезжает адъютант фельдмаршала с приказом снять осаду Силистрии. Могу сказать, что это было принято всеми – солдатами, офицерами, генералами – как настоящее несчастие…»
При этом, почему была снята осада Силистрии, так никто и не понял, и пришлось забирать семьсот болгарских семей, чтобы спасти их от жестокости турок, которые убивали всех подряд.
Толстой хлопочет о переводе. Вскоре он оказывается в Кишинёве и с Дуная в ноябре 1854 года перебирается в Одессу. 7 ноября прибывает в Севастополь, где прикомандирован к 3-й лёгкой батарее 14-й артиллерийской бригады.
В письме брату Сергею Лев признаётся: «Главная же причина – разсеянная и обильная впечатлениями жизнь. Сколько переузнал, переиспытал, перечувствовал в этот год, что решительно не знаешь, с чего начать описывать. Да и сумеешь ли описать, как хочется».
Оказавшись в самом центре сражения, Толстой видит необыкновенную храбрость и преданность Родине русского солдата, который, не рассуждая, готов погибнуть за землю Русскую. И это его вдохновляет и воодушевляет. Он, будучи молодым человеком, мечтает о славе и, обладая даром слова, внимательно прислушивается к репликам командиров, рассуждениям знающих офицеров о немедленной перестройке в вооружении армии.
В сентябре 1854 года Толстому присваивают офицерское звание подпоручик.
У молодых офицеров в Севастополе возникло желание с целью поднятия духа войска создать военный журнал. «Если с моими проектами о создании улучшенной армии меня практически не захотели слушать, то в издании нового журнала, думаю, не откажут», – размышлял Толстой.
– Осип Ильич, вы заметили, – проговорил Столыпин, – как нашего молодого Льва захватила идея создания военного журнала? Он с таким энтузиазмом ухватился за эту мысль и сразу же набросал небольшую заметку «Как умирают русские солдаты».
– Понятно, Аркадий Дмитриевич, таких талантливых людей, как наш Лев, к сожалению, мало. Я потрясён его рассказом «Севастополь в декабре месяце», только, на мой взгляд, командующему проект об издании военного журнала не надо бы наверх отправлять: военный министр Долгоруков ничего не решает, а царь вряд ли одобрит.
– Так мы это затеваем не ради наживы, – оторвавшись от книги, произнёс поручик Шубин.
– Я и предлагаю сначала выпустить этот журнал, а потом докладывать наверх, – произнёс Столыпин.
– Друзья мои, я сегодня ночью написал проект и, не откладывая нашу задумку в долгий ящик, показал его командующему горчакову. И что самое приятное – наше начинание ему очень понравилось. Он попросил переписать его набело, чтобы сразу же отправить его военному министру на утверждение, – радостно доложил Толстой.
– Сразу скажу вам, дорогой Лев, что наше начинание будет зарублено на корню, – грустно произнёс Константинов.
– Почему же, господа, вы такие скептики? Ведь князю наша идея понравилась, – не унимался Лев.
– Я бы согласился с вами, мой дорогой подпоручик, если бы командующий тут же дал добро на издание нашего журнала, а этого, к нашему горькому сожалению, не произошло.
Толстой просит тётеньку Татьяну вместе с Валерьяном срочно продать родительский дом и выслать ему денег. Воля его была исполнена.
Вскоре становится известно, что император запретил издание военного журнала, а статьи, написанные офицерами, разрешил направлять в журнал «Русский инвалид».
– Хотел бы я видеть, что от этих статей в этом убогом журнале останется, – с горькой иронией проговорил Аркадий Столыпин.
Толстой обращается к редактору журнала «Современник» Некрасову и обещает прислать статьи: «Письма о сёстрах милосердия», «Воспоминание об осаде Силистрии», «Письмо солдата из Севастополя».
Сам Толстой записывает в дневнике: «13 апреля 1855 года. Постоянная прелесть опасности наблюдения над солдатами, с которыми живу, моряками и самим образом войны так приятна, что мне не хочется уходить отсюда, тем более что хотелось бы быть при штурме, ежели он будет».
Вольное поведение Толстого не нравится его начальнику майору Одаховскому, когда его подчинённый вдруг пропадает, временами без доклада, и ему неведомо, где тот находится.
– Подпоручик, обратите на себя внимание, – раздражённо одёргивает начальник Толстого. – Почему у вас на мундире не все пуговицы застёгнуты?
– Разве это главное, майор?
– Офицер должен быть образцом для подчинённых, вы меня поняли?
– Разумеется, майор, – ответил Лев.