Я пропаду, ежели не исправлюсь. С теми данными характера, воспитанья, обстоятельств и способностей для меня нет середины: или блестящая, или жалкая будущность. Все силы моего характера на исправление. Главные пороки: 1. Бесхарактерность. 2. Неисполнение предначертаний. Средства исправления: 1) знать общую цель и 2) обдумывать и записывать будущия деяния и исполнять их, хотя бы они были дурны. Цель моя: 1) добро ближняго и 2) образование себя в такой степени, чтобы я был способен делать его. 2-я в настоящую минуту важнее первой, поэтому и помни все сделанные предначертания, хотя бы они были противны первой общей цели. Назначать вперёд деяния, сначала как можно меньшия и легкия и, главное, не противуречащия одне другим. Моя главная цель в жизни есть добро ближняго, и цели условныя – слава литературная, основанная на пользе, добре ближнему. 1) Богатство, основанное на трудах, полезных для ближняго, оборотах и игре и направленное для добра. 2) Слава служебная, основанная на пользе Отечества. В дневнике буду разбирать, что я сделал каждый день для достижения сих четырёх целей и сколько раз не исполнил предназначенного».
Будучи дежурным на батарее в Севастополе, Лев, по обыкновению, занимался своими непосредственными обязанностями. Июльский день был жарким, и очень хотелось окунуться в море. Но канонада не стихала: пули, картечь и бомбы продолжали сыпаться на город, собирая свою страшную жатву. Пробираясь к своему посту на 4-м бастионе, Лев услышал, как прапорщик Крылов что-то рассказывал собравшимся вокруг него солдатам:
– Чёрт возьми, как нынче у нас плохо! – говорил басом белобрысенький безусый морской офицерик в зелёном вязаном шарфе.
– Где – у нас? – спрашивает его другой.
– На 4-м бастионе, – отвечает молоденький офицер.
И вы непременно с большим вниманием и даже некоторым уважением посмотрите на белобрысенького офицера при словах «на 4-м бастионе». Слишком большая развязность, размахивание руками, громкий смех, то особенное бретёрское состояние духа, которое приобретают иные очень молодые люди после опасности. Но всё-таки вы подумаете, что он станет рассказывать, как плохо на 4-м бастионе от бомб и пуль: ничего подобного не бывало! Плохо оттого, что грязно…
«Что-то он такое знакомое им рассказывает», – замерев и не решаясь подойти к матросам, подумал Толстой.
«…Пройти на батарею нельзя», – скажет он, показывая на сапоги, выше икр покрытые грязью. «А у меня нынче лучшего комендора убили, прямо в лоб влепило», – скажет другой. «Кого это? Митюхина?» – «Нет… Да что, дадут ли мне телятины? Вот канальи! – прибавит он трактирному слуге. – Не Митюхина, а Абросимова. Молодец такой, в шести вылазках был». «Да это же мой “Севастополь в декабре месяце”, – понял Лев. – Неужели уже пришёл “Современник”? Да нет, слишком быстро», – опроверг он себя и тут же вспомнил, что как раз просил Крылова переписать одну из глав своего «Севастопольского рассказа» перед отсылкой его в журнал.
– Ваше благородие, – обратился к подпоручику один из матросов, – не подскажете, кто так правдиво написал о нашей жизни?
– Один из наших молодых офицеров, – уклончиво ответил подпоручик.
– Так его надо беречь, такого человека, – с убеждением в голосе проговорил тот же матрос.
А Льву стало так сладостно на душе от тёплых слов, сказанных незнакомым солдатом, и вдвое неудобно, что оказался невольным свидетелем этого разговора. Только он хотел повернуть назад, как увидел, что ядро летит в их сторону, и всё в нём замерло.
– Братцы, галка к нам в гости просится, – крикнул низким дискантом один из сидящих, и тут же метрах в пяти от пущенного с неприятельской стороны ядра поднялся огромный фонтан земли.
– Расходимся, братцы! Видимо, недруги заметили и стали в нас метить. – И все мигом разбежались по своим постам.
4 августа 1855 года состоялось трагическое сражение, в котором русская армия была наголову разбита неприятелем, и произошло это от бездарного командования высшего руководства. В коротком письме тётеньке Лев написал: «…Ужасный день: лучшие наши генералы и офицеры почти все ранены или убиты!» Один из офицеров рассказал, как начальник штаба генерал Веймарн спорил с генералом Реадом и просил его раньше времени не наступать. Генералы Ушаков, Белевцов и Остен-Сакен бездействовали. Лев, уединившись на следующее утро, прочитал офицерам стихи, сочинённые им, которые в мгновение разнеслись по армии и за её пределами: