Через несколько дней приехали рабочие и стали аккуратно разбирать дом. Десятник, руководивший разбором, просил ничего не ломать и метить каждое брёвнышко и дощечку. Однажды даже появился сам помещик горохов и сообщил, что он хочет поставить его в селе Долгом, на самом видном месте, и сам будет жить в нём. Ёргольская воочию увидала, как крестьянам тяжело было вытаскивать гвозди, разбирать тщательно подогнанные венцы, которые сидели в гнёздах как влитые. Ей вспомнились рассуждения Николая, который, закончив строительство, как ребёнок радовался достроенному большому дому, утверждая, что в нём будут жить не только его дети, но и внуки. «Не суждено! – с горечью подумала она. – И я наивно полагала, что сумею его детей поставить на ноги и выпустить в большую жизнь. Смешно. Машу отдала замуж страшному эгоисту и прелюбодею Валерьяну. Дмитрий с Сергеем мечутся и непонятно чего хотят. Николай было ушёл в отставку, а сейчас снова уехал служить на Кавказ. Леон служит в огненном Севастополе. И ни у одного из братьев, по сути, нет семьи. Слава Небу, Леон хотя бы прислушивается к моим советам, и я уверена, он напишет ещё не одну статью. Советы советами, а в последнем письме кается, что проиграл в карты все деньги, тоже никак не может унять свою страсть. Впрочем, как её унять, когда каждую минуту находишься на краю гибели? Легко мне рассуждать, а сколько там людей уже сложили голову, словами не передать! – И она, перекрестившись, прошептала: – господи, спаси и сохрани дорогого мне человека!»
Весна наступала стремительно, и хотя по утрам ещё были заморозки, но к полудню всё больше и больше в лесу просматривались немалые проплешины, а на взгорках даже стали показываться маленькие травинки. Появились и первые птицы. Канареечные самцы прямо перед её окнами устроили воинственный поединок, а самка величественно восседала на ветке берёзы, дожидаясь победителя. «И птицам спокойно не живётся», – с грустью подумала она, наблюдая ерепенившихся бойцов, которые между собой вели драку за первенство.
Граф Валерьян появился внезапно. Его расстроено-озабоченный вид насторожил тётеньку.
– Случилось что?
– А вы, Татьяна Александровна, разве не ведаете? Лев – взрослый мужик, а со своими страстями совладать не может, так и не заметит, как разорится! Проигрыш его, по моему мнению, окончательно расстроил его дела, ибо последний ресурс Ясной Поляны пошёл на ветер, проиграть не сто, даже не пятьсот, а две тысячи руб лей, – взволнованно произнёс он.
И тётушка поняла, что Валерьян по-человечески переживает за шурина и создавшуюся ситуацию.
– Напишите вы ему, тётенька, чтобы он одумался и перестал играть. Помочь я ему ничем не могу.
– А он вас о чём-нибудь просит?
– Разумеется, взять Ясную в аренду. Я этого не могу, так как в прошедшем году последовал указ, воспрещающий помещикам отдавать свои имения в аренду. Или из опекунского долга взять тысячу двести руб лей серебром. При расстроенном хозяйстве ни один арендатор не даст денег. Да я и сам еле-еле свожу концы с концами.
– Я всё поняла, Валерьян. Лишь бы Всевышний уберёг его на поле сражения, а из долгов, я надеюсь, он сам сумеет выпутаться.
– У меня к вам, тётенька, ещё одна просьба: вы как будете ему писать, отошлите двести пятьдесят руб лей, которые Некрасов пересылает через Ивана Сергеевича Тургенева.
– Спасибо тебе, Валерьян, за хлопоты. Сегодня же ему отпишу и деньги отправлю. А как Маша и дети?
– Всё хорошо. Маша ждёт от Лёвы письма, а он всё никак не может собраться написать ей.
Ёргольская хотела напоить гостя чаем, но Валерьян задерживаться не стал и сразу уехал.
В ноябре 1855 года Лев направляется из осаждённого Севастополя в Петербург курьером с «Донесением о последней бомбардировке при штурме Севастополя союзными войсками 24–28 августа». Думы его были больше тяжкими, потому что эта война, несмотря на героизм солдат и офицеров, но никак не высшего командования, была Россией проиграна, и он как никто другой понимал это. Сколько было у него прекрасных задумок. Устроить общество для просвещения и образования солдат, а также издавать журнал для солдат («Военный листок»), чтобы с группой образованных офицеров рассказывать по горячим следам о том, как воевали и жили солдаты, об их чаяниях и надеждах. Император Николай I журнал запретил, сославшись на газету «Русский инвалид», в которой рекомендовал публиковать им свои статьи. А какими доисторическими ружьями русская армия воюет, смешно! Он вспомнил, с каким энтузиазмом писал проекты о переформировании армии, штуцерных батальонов и батарей, которые генералы, толком не разобравшись, отвергли, при этом один из них многозначительно изрёк: «В наше время молодых офицеров за подобное умничанье сажали на гауптвахту… Осёл!»