– Это не шутка, граф, а данность, к которой я отношусь с пониманием, а впрочем, я не о том. Я уверена, что вы ещё многое создадите, только опасайтесь всяких партий. Когда я приехала сюда из деревни, где провела безвыездно почти три года, и открыла душу и объятия всем делателям и двигателям на поприще родного слова, Хомяков вооружил против меня Аксаковых и всю братию, а те провозгласили меня западницею и начали преследовать. Западники во главе с Павловым бранили меня аристократкою и даже приписывали мне свои бранные стихотворения, что меня глубоко обидело. И что же вы думаете? Я приняла борьбу, подняла перчатку и с самоотвержением пошла одна против всех, вдохновляясь только чистотою моих намерений и убеждений. Только не подумайте, милый граф, что я сразу же хочу настроить вас против этих людей, избави Бог. Простите, я слишком разболталась и понимаю, что вы и без меня во всём разберётесь. Сейчас придёт наш милейший драматург Островский, и мы будем пить чай.
Толстой слушал её с некой долей скепсиса и даже, собираясь с мыслями, думал возразить. Но тут доложили, что прибыл драматург, и Ростопчина пошла встречать его.
Александр Николаевич приехал в хорошем расположении духа и сразу пригласил Толстого на свою пьесу «Не в свои сани не садись», самоуверенно заявив:
– Думаю, вам понравится!
– Попытаюсь, но окончательно обещать вам не могу, тороплюсь в Петербург!
– Я тоже скоро там буду, и обязательно сходим с вами в театр.
Островский недолго задержался у Евдокии Петровны. Вручив приглашения, он ушёл в театр, на репетицию своей пьесы «Банкрот».
– Я жалуюсь на свои обиды, а сколько пришлось пережить Александру Николаевичу, пока он пробивал на сцену свои творения. Его пьеса «Банкрот», видите ли, обидела купечество. Император Николай Павлович глумливо начертал: «…Играть запретить!» Мне запомнилось, как незадолго до кончины Николай Васильевич гоголь слушал чтение его комедии «Свои люди – сочтёмся» и заметил: «Самое главное – что в авторе есть талант, а он везде слышен».
«Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным». Толстой припомнил слова графини Ростопчиной о смерти. Даже находясь на вой не и видя гибель воинов, он глубоко не задумывался о смерти. Сегодня же он впервые подумал серьёзно об этом евангельском изречении и той тайне, которая хранит жизнь, и о том счастье, что человек не знает своего конца. Но не каждый человек готов к этому тайному действу. И графиня безо всякого пафоса говорила об этом. «Далеко не у каждого хватит духу рассуждать о собственном конце», – подумал он.
Из осаждённого Севастополя командующий армией направляет Толстого с депешами в Петербург. Автор «Детства» и «Севастопольских рассказов» восторженно встречен известными писателями в столице. Он решает уйти из армии и подаёт рапорт об отставке. Но военное руководство не торопится его отпустить. Толстой узнаёт, что его ближайшая родственница, тётенька Пелагея Ильинична Юшкова, ушла от мужа, уехала из Казани и теперь арендует келью в Сергиево-Посадском монастыре. Ему стало жаль пожилую женщину, и он при первой возможности навещает её и даже после женитьбы готов забрать её на постоянное жительство к себе. Он понимал, что в своё время Юшкова безапелляционно обидела Ёргольскую, забрав малолетних детей в Казань. Теперь, когда Татьяна Александровна жила в Ясной на правах хозяйки, тётенька Полина не посмела поселиться у него.
Толстой снова был в Петербурге, но теперь никто из братьев не считал его пустяшным малым. Все относились к нему с уважением, а Сергей – даже с неким почтением и восторгом. «Удивительная штука жизнь, – подумал он. – В 1849 году я, можно сказать, чуть ли не бежал отсюда, а сейчас меня встречают с распростёртыми объятиями, хотя тому же Мусину-Пушкину мои “Севастопольские рассказы” стоят поперёк горла, и он с великим удовольствием уничтожил бы их. Но вся императорская семья с восторгом их принимает и читает».
Лев посмотрел на себя в зеркало. Красавцем он себя не считал, но проницательные, глубоко посаженные глаза, умный взгляд, военная выправка и мундир поручика, прекрасно сидевший на нём, говорили о силе воли и целеустремлённости. Сейчас он знал как никогда, что ему делать, собираясь в Главный штаб на дежурство. По дороге он вспомнил, что обещал сегодня быть в Академии художеств, у своего дяди графа Толстого. «Придётся перенести визит на четверг». Мысли перескакивали с одного на другое. Спать ему пришлось немного, так как он писал «Проект» об отпуске своих крестьян на волю. «Кажется, неплохо получилось, и мои крестьяне должны быть мной довольны, – самодовольно подумал он. – Разумеется, необходимо согласовать с министром внутренних дел господином Ланским. Хорошо, что я один из первых решился на это». И представил, как он на сходе объявит крестьянам об этом и они будут ему благодарны. Во время дежурства узнал, что отставки ему пока не дают, и тогда он стал просить, чтобы его отправили в отпуск. Просьба его была удовлетворена.